Я спросил одного из таможенников:
— Что вы у нас искали?
— Сигареты, оружие, — ответил он. — Вы ведь из Польши пришли.
— Откуда у нас деньги на все это?! — воскликнул я и открыл ему нашу государственную тайну: — На российских судах работает одна нищета!
— Такие очень хотят разбогатеть, — предположил голландский таможенник.
— Разбогатеть хотят богатые, а нищета потому и нищета, что подобная умная мысль ей в голову не приходит! — возразил я.
Вторым на «Буцентавр» поднялся епископ в сопровождении трех монахов.
Этот тоже был стар, но, думаю, его хватит на несколько обручений с морем. Затем пришла очередь Совета, а за ними последовали патриции, пропустив меня первым, как самого знатного и богатого. В последнем я не уверен, но в городе ходили фантастические слухи о моем состоянии. Подозреваю, что распространял их Марко Поло, привычный к слову миллион. Дож, епископ и члены Совета расположились в шатре, а остальные — кто где нашел место, потому что народа набилось столько, что я не решился протиснуться по куршее на бак, где было посвободнее.
Занял место у борта рядом с шатром, в котором дож что-то говорил слабым голосом поддакивающему епископу. Гребцы все были в красно-золотых одеждах, сшитых на собственные деньги. Даже такое участие в церемонии считалось большой честью. Некоторыми веслами управлялись довольно состоятельные граждане, но не из патрицианских семей.
Мы выплыли из лагуны в открытое море. Правда, не далеко. Следом за нами следовала чуть ли не вся Венеция на самых разных лодках и галерах.
Их было так много, что до самого города не было видно воды. День выдался солнечный. Теплый бриз гнал по поверхности моря легкую рябь. Вода казалась удивительно прозрачной, что возле лагуны большая редкость. Всё это, как положено, сочли хорошей приметой.
Епископ, размахивая, почти как мечом, большим золотым крестом, отслужил молебен, который закончил словами:
— О боже, даруй нам и всем тем, кто поплывет вслед за нами, спокойное море!
Дожа и всех приглашенных епископ окропили святой водой.
Досталось и мне пара брызг. Марино Дзорци подвели к краю ахтеркастля. Дрожащей рукой дож уронил в море золотое кольцо и дрожащим голосом произнес:
— Я обручаюсь с тобой, о Море, в знак твоего безграничного могущества!
Море не вернуло кольцо, так что обручение можно считать состоявшимся.
Больше до конца года меня никуда не приглашали. Может, и собирались, но я редко бывал в Венеции.
