"
"«Да и я хорош, – подумал Фрай, замечая все эти изменения. – Прошло уже несколько привалов, а я не зарядил „трехглавого дракона“. Видимо, и я устал. И, наверное, – старею».
Наконец отряд перевалил гору и стал двигаться под небольшой уклон, спускаясь на равнину, почти лишенную растительности. Только отдельные искривленные деревца да одинокие высохшие колючки находили себе приют среди белых, похожих на черепки камней.
В какой-то момент Каспару показалось, что он снова видит выбеленные солнцем и ветром черепа, на которых стоял черный шатер – тот, что во владениях Мансура.
Пришлось даже тряхнуть головой, чтобы отогнать наваждение.
Нет, это были просто камни. Просто белые камни, и ничего более. Время от времени среди них появлялись шустрые серые ящерицы, которые хватали какого-нибудь скорпиона или зазевавшегося паука – другой живности здесь не было.
108
Каспар ехал во главе отряда. Когда он замечал какой-то ориентир, мысленно возвращался к карте и лишний раз убеждался, что держит верное направление.
Иногда они перекидывались несколькими словами с мессиром Маноло, но больше молчали.
Окружающий жутковатый пейзаж не располагал к беседе.
Очередной раз погрузившись в размышления, Каспар вспомнил свой дом в Ливене. Может, пора ему завязать с этими походами? И сказать Генриетте что-то определенное.
Ведь и для него, и для нее было очевидно, что она в доме Каспара Фрая больше чем прислуга. Генриетта была влюблена в своего хозяина, да и ему не нужна была никакая другая женщина. И даже когда Фрай сам предлагал Генриетте приданое, чтобы та наконец устроила свою личную жизнь, он ожидал ее ответа со страхом: вдруг она согласится и уйдет от него?
«Генриетта», – мысленно произнес Фрай и улыбнулся.
Он часто тайком любовался ею, когда был уверен, что она этого не видит.
Ему часто приходилось бороться с собой, чтобы вечером, отправляясь в свою холодную холостяцкую постель, не завернуть в ее спальню.
Наверное, прежде он не хотел связывать себя, опасаясь, что не сможет больше уноситься, словно ветер в поле, на очередную рискованную авантюру.
Однако теперь следовало принять решение. Принять решение и сообщить о нем Генриетте.
«Приеду и скажу. Все как есть скажу», – пообещал себе Каспар и постарался представить лицо Генриетты, когда она услышит эту новость.
Ее лицо он представил сразу, однако почему-то на нем была написана тревога.
«Проснитесь, ваша милость! Проснитесь!» – просила Генриетта.
Каспар дернулся в седле и огляделся. Внешне ничего не изменилось.
