Где-то впереди Варвара включила фонарь, но Эссиорх видел лишь те слабые отблески, которые пропускали к нему ноги и спина Корнелия.
– И скоро? – жалобно спросил Корнелий.
– Что, устал, салага? Метров тридцать еще! – донесся откуда-то спереди голос Варвары. – Потом можно будет выпрямиться.
Так и случилось. Вскоре несколько каналов, пробивавшихся сквозь камень набережной, сошлись в один, довольно широкий. Даже высокий Эссиорх мог идти здесь не пригибаясь. Варвара остановилась. Луч ее фонаря скользил по красному кирпичу.
Выложенный по кругу, он удерживал тоннель от обрушения. Кирпичи лежали непривычно – через ряд торцевой частью. В почерке подземного каменщика ощущалась профессиональная стремительность. Раствор почти нигде не выкрошился.
Корнелий смотрел на кладку и, пожалуй, впервые в жизни понимал, что такое красота хорошо сделанной работы. Даже если эту работу никто не видит. Даже если это просто подземный, всеми забытый ход. Постареть мог камень, но не труд.
Древняя кладка настроила Корнелия на романтический лад.
Он заявил, что, возможно, здесь ходил еще Иван Грозный, держа в желтой руке дрожащую свечу.
– Ага! Счас! Дай, думает, по водостоку каракатицей пролезу и в речке искупаюсь! – ляпнула Варвара.
Ей явно нравилось разрушать иллюзии и казаться хуже, чем она есть.
– Хочешь сказать, что тогда этого тоннеля не было? – спросил Корнелий.
– А шут его знает. Только чего Грозному было делать на «Киевской»? Тут тогда, небось, избушки стояли на курьих ножках и уж точно никакой каменной набережной.
Хотя рядом еще один тоннель есть, с залазом наверх. Он вроде как подревнее… Ну всё! Потопали!
Варвара шла и ворчала, что только чайники лезут в водостоки вскоре после таянья снегов. Сейчас еще ничего, сухо, а бывает, что идет кто-нибудь по щиколотку, а потом раз – и ушел с головкой в темную ямину, только фонарь булькнул. Ну а там уже как повезет.
– Погоди! Сейчас ты полезла сюда ради нас, согласен. Но что ты тут делала в прошлый раз? – логично спросил Эссиорх.
Варвара пояснила, что в прошлый раз она заныривала не через водостоки и не от «Киевской». Но что там, где в прошлый раз, она с двумя новичками ни за что не полезет. Хватит ей того, что она едва не подохла тогда от страха.
Корнелий подумал, что девушке в некотором смысле удобнее. Можно смело признаться, что ты струсила, и при этом остаться храброй. Вообще странная вещь: в своей трусости охотно признаются только смелые люди.
