– Как ты ее вообще нашла? Где?
– Не я нашла. Добряк. Мы шли по залазу, смотрю: он куда-то нырнул и возвращается уже с ней. А потом голова разевает пасть и предлагает мне назвать свое имя! – пояснила Варвара.
– Ты сказала? – озабоченно спросил Корнелий, давно усвоивший, что называть свое имя артефактам мрака чревато неприятностями.
Варвара ухмыльнулась.
– На «ты кто», я всегда отвечаю «конь в пальто».
– А мне почему сказала? – спросил Корнелий.
Варвара слегка смутилась.
– У тебя вид был как мешком прихлопнутый.
Надо было тебе бросить копеечку, чтобы ты не страдал, – заявила она.
– Покажешь нам место, где пес нашел голову? – спросил он.
Варвара посмотрела на Добряка, будто совещаясь с ним. Пес высунул язык и широко, во всю пасть, зевнул. Сложно сказать, что это означало на собачьем языке: «да», «нет» или «может быть».
– Ну так и быть! На рассвете! Где-нибудь часика в четыре! – сказала она.
Хранитель посмотрел на часы. До четырех было еще далеко.
– А если раньше? – спросил он.
Варвара заупрямилась.
– Раньше я не попрусь. Я устала. Ночью полно патрулей. Цепляются ко всем попало, особенно если ты не похож на студента, возвращающегося из библиотеки. «Зачем вам гвоздодер? С какой целью вы взяли с собой тесак?» Только и мечтают, чтобы диггера в отделение загнать и мурыжить его до конца дежурства!.. У вас еще хавчик есть?
Эссиорх посоветовал посмотреть в холодильнике.
– Уже! Там, кроме колбасы и каких-то помоев, ничего не было.
– Помои в какой кастрюле – в красной или в белой? – насторожился Корнелий.
– А я помню? В белой, кажется.
Ответ Корнелия обрадовал.
– В белой сегодняшний суп Эссиорха! Говорил ему: не клади столько гущи! Ложку надо будет молотком вбивать! – сказал он.
– А ты вообще гущи не кладешь! Три картошки на ведро воды, кубик химического жира и это называется: бульон! – обидчиво заметил Эссиорх.
Улита, внимательно слушавшая перепалку, ухмыльнулась, очень довольная. Чем больше обнаруживалось мужских разногласий, тем яснее она видела свою экологическую нишу.
– А родители у тебя есть? – спросила она у Варвары.
Эссиорх напрягся. Вопрос был скользкий. Если бы его задал кто-нибудь другой, вопиюще заботливый, Варвара наверняка воспламенилась бы. Другое дело Улита. Участия в ее голосе было не больше, чем мягкости в наждачной бумаге. Играть же можно иключительно на жалости, на равнодушии можно только доиграться.
– Были приемные. Взяли меня из детдома, уроды! – неохотно ответила Варвара.
