Мошкин споткнулся о полосатую сумку Улиты и сел на нее.
– Тут всё непросто, – сказал он. – Я встретил ее на улице. Она шла со взрослой женщиной. Я увидел её со спины. У нее были длинные волосы и замечательная, красивая голень. Вот фактически и все, что я видел. Я шел и до дрожи боялся, что она обернется.
– Почему?
– Ну такое иногда бывает. Идешь за девушкой, которая кажется тебе хорошенькой, а потом она вдруг оборачивается и…
Корнелий хмыкнул.
– Можешь не объяснять. Я понял.
– В общем, она обернулась и я успокоился… Она же обернулась, да?
– Тебе лучше знать! Дальше! – поощрил Корнелий, заметив, что Мошкиным вновь овладел вирус тотального сомнения.
Евгеша благодарно кивнул.
– Я стал следить. Ехал в одном вагоне метро, затем на маршрутке и шел за ними до самого дома, пока они не скрылись в подъезде шестнадцатиэтажки. Это же их дом, да?
– В Москве мало кому принадлежит целый шестнадцатиэтажный дом. Ты, конечно, к ней не подошел? – угадал Корнелий.
– Не подошел, да?.. – удивился Мошкин. Он и сам, казалось, был поражен этим фактом.
– Ну да, не подошел. Как бы я это сделал? Она же была не одна.
– А если бы была одна, подошел бы? – усомнился Корнелий.
Мошкин протянул руку и, застенчиво улыбаясь, потрогал колесо чемодана Вихровой.
«Ясное дело, не подошел бы», – подумал Корнелий.
И причина не только в робости. Евгеша – неизлечимый идеалист. Он склонен возводить девушку на такой немыслимый пьедестал внутреннего совершенства, что при встрече с реальной девушкой подсознательно боится, что всё пойдет не так, как в мечте.
Ну а дальше как всегда: столкнувшись с поездом реальности, тележка мечты улетела в кювет.
Дождь, вылившись, перестал. В тучах завернули кран, хотя козырек подъезда еще плакал иссякающей струйкой. Птицы, как всегда бывает после дождя, гомонили как безумные, готовясь подбирать с асфальта безвременно утопших дождевых червей. Самих птиц при этом видно не было: лишь кустарник вздрагивал, и ветви его прыгали.
Корнелий потянулся, с любопытством к чему-то приглядываясь. После дождя все припаркованные у подъезда машины оказались обсыпанными чем-то мелким, липким, желтоватым, покрывавшим и стекла, и крыши, и капоты.
Поначалу Корнелию подумалось, что это пыль, но что-то не укладывалось. Пыль не могла быть такой невесомо-светящейся. Наконец Корнелий понял, что пыль-то это пыль, но особенная. Пыльца! Мириады ее невесомыми тучами висели над городом, приносимые ветрами из Подмосковья, а тяжелые капли дождя сшибали пыльцу и прибивали ее к земле.
