Приблизительно через полчаса пришла семидесятилетняя старушка и вдруг…
– Сережа, Сереженька! – она бросилась обнимать Сергея.
Сказать, что он опешил, – ничего не сказать, а старушка плакала и целовала его, радостно причитая:
– Внучек ты мой, кровинушка родная, наконец-то я тебя дождалась!
Зашевелились и разом заговорили присутствующие, вышел из ступора Сергей.
– Это Сереженька, внучек мой, сын Евдокии, ваш племянник и двоюродный брат! – обратилась старушка к присутствующим.
Начались охи да ахи, объятия и поцелуи.
«Нет у меня здесь никаких родственников, нет и не может быть!» – тем временем думал он. Начал задавать уточняющие вопросы, пытаясь найти несоответствия. Дочь Алевтины Мефодиевны Грушевской – Евдокия Владимировна вышла замуж в Петербурге за Николая Сергеевича Алексеева. Приезжали в гости на следующий год после свадьбы и уехали дальше к родителям Николая Сергеевича, это в сторону Пензы.
– Но я не помню приезда своих родителей в это имение, – возразил Сергей.
– А я, Сереженька, никогда тебя и не видела, после ранения Николая Сергеевича отпустили со службы по здоровью, и вы уехали в Италию.
– Так я по-итальянски только buon giorno знаю. Испанский и французский – знаю, а итальянский нет.
– Правильно, вы сразу переехали во Францию, а потом в Испанию, вот письма, вот отпечаток твоей ладошки, я вам три раза деньги переводила, во Францию, Испанию и в Англию, потом получила сообщение, что в Англии и померли, от заразы какой-то.
– Как же вы меня узнать смогли?
– Смотрю – вылитый Николай, отец твой.
И лицо, и рост, сразу догадалась, кого в дом Бог привел.
Самозванец в городе – это одно, самозваный родственник – это другое. Он не хотел быть самозваным родственником. С другой стороны, от него требовалось только иногда навещать выжившую из ума старушку да помочь ей деньгами и вниманием. Потратилась она, помогая своей дочери и зятю, надо вернуть долги, пусть и чужие. Что старушка выжила из ума, говорило опознание перстня. Не могла она раньше видеть этот перстень, сделанный в XX веке.
Следующий день ехали молча, Сергей тупо смотрел вперед, не желая ни говорить, ни думать. Так не бывает! Он уже более месяца в невероятной ситуации и даже начал обживаться. Надо решаться: или энергично войти в эту жизнь, или тихо сидеть в Тамбове. Переночевали у гостеприимных Мамоновых, а утром один поехал верхом на свои земли. Аграфена осталась его ждать. При нем говорили только о радости в доме Грушевских.
