Слышь, Громова? Сходи! Ну будь ласка!
Наташка вздохнула, видом своим показывая, что делает одолжение, о котором Зина будет помнить всю жизнь, и медленно вышла из класса.
Физрук не «повелся» – Наташка с ехидной улыбочкой доложила:
– Да отказался он! Сказал, неудобно!
Бедная Зина побледнела и очень расстроилась. Встала у окна и загрустила. Совсем загрустила, совсем. А потом встрепенулась:
– Громова! А ты ему отнеси, ну раз прийти сам не может!
Наташка подняла черные очи к плохо побеленному, в желтых разводах потолку и процедила:
– Ну ладно! Так и быть, отнесу! Что с вами делать! Женская солидарность!
Зина ловко и быстро выложила печеньки на блюдце, выстланное белой салфеткой, налила в чашку (она называла ее «бокал») крепкий, почти черный, чай со смущенной оговоркой:
– Он любит крепкий!
И бедная Громова понесла угощение.
Зина глаз от двери не отводила. И только когда Наташка вернулась, она чуть расслабилась – угощение возлюбленный не отверг.
А потом Зина попросила спеть – бывало у нас и такое.
Обращалась она ко мне и к Лариске – именно мы считались самыми голосистыми в классе. Репертуар наш был скромен и постоянен: «Зачем тебя я, милый мой, узнала» – раз. «Опустела без тебя земля» – два. И главный хит – «Зачем вы, девочки, красивых любите?».
– С какой начать? – услужливо спросили мы, все-таки жалея бедную Зину.
– С нашей, – попросила та.
И мы затянули, напирая на ключевое слово «зачем».
Зина по-прежнему стояла у окна, за которым неспешно шел крупный снег, укрывая крыши, фонари и дорожки.
Было бело, красиво и грустно.
Песню мы пели, переглядываясь. И кто тут красивый? Наш Анатольич? Ха-ха!
Песни допели, печенье доели, Зина догрустила, и мы отправились по домам.
Кстати, с Анатольичем кокетничали и другие училки – все понятно, дефицит мужчин. Мужиков в школе было, собственно, трое – кроме физрука, имелись физик и трудовик.
У физика было мясистое, какое-то помятое бабье лицо и абсолютно невнятная артикуляция – присутствовали и шепелявость, и легкая картавость, и пришепетывание.
Понять его было сложно, да мы и не особенно пытались. Почему-то нас страшно веселила его присказка «У нас, у физиков». Наверное, все-таки физиками мы считали Ньютона и Резерфорда, а не нашего шепелявого."
"Третьим был трудовик. Мы считали, что он похож на те табуретки, которые в течение долгих лет под его руководством мастерили наши мальчишки, – так же неказист, мал ростом, неумеренно широк и нелеп.
