Вот чего-то и сочиняет. Страшилками пугает».
– Ну чего? Говорить или замолчать? – продолжала зло упорствовать Жанночка.
– Да говори уже, твою мать, не тяни кота за яйца, – бросила Галка."
"– Угу, начинаю в таком случае, – недобро усмехнулась Жанночка. – Когда маме пришла похоронка на отца, она же совсем девочка была, да еще со мной на руках. Институт, правда, окончила, умница, ей тогда бабушка здорово помогла. После войны мать в медсанчасти при заводе работала. Она врач, и фельдшер был при ней, здоровый такой, лысый дядька, сильно пьющий.
Он у матери всегда спирт таскал, а остатки водой разбавлял. Она это замечала, но его не выдавала, понимала, как врач, что это болезнь. А красивая она была! Помните, девочки?
Галка с Таней усиленно закивали.
– Она и в старости красоткой оставалась, – вставила Таня. – Волосы какие, губы, глаза, стать!
– Она и умирала в семьдесят пятом не старухой, а женщиной. Хоть и мучилась после трех инсультов страшно. А тогда, в пятьдесят третьем, у нее роман случился с инженером заводским – медсанчасть ведь при заводе Хруничева была.
Я его прекрасно помню, он часто приходил к нам, этот Георгий Иванович. Красивый мужик – седовласый, высокий. Мать его любила безумно. Замуж за него хотела. Нажимала на него. А он ей сразу объяснил, что с женой никогда не разведется. Жена его тоже на заводе работала, в отделе кадров. Я ее помню даже – худенькая такая, мелкая, личико узкое. Куда там ей до матери, до ее жгучей красоты!
Я слышала, как мать плакала, умоляла его уйти. А он твердо: «Нет, Оля, никогда.
Она меня с фронта ждала, с двумя детьми маялась, и потом, здоровье у нее никакое». В общем, судя по всему, приличный мужик он был, этот Георгий Иванович. А в шестьдесят втором у его жены сильные боли в желудке начались, к матери в медсанчасть пришла – она ведь ни сном ни духом. В медсанчасти стационар был на три койки, по-моему. Мать ее положила, как могла, обследовала и сразу поняла: рак. Потом анализы сделали – да, все подтвердилось. Ее бы сразу в больницу хорошую, операцию срочно – может, пожила бы еще.
А мать тогда Георгию сказала, что у нее язва, что боли от нее. И никуда ее не определила, та так и умерла месяца через полтора. Нет, от болей, конечно же, ее кололи, облегчали как могли – промедол, омнопон. Она почти все время спала. Мук страшных не было.
Мать мне это перед смертью рассказала, после треть– его инсульта. Понимала, что уже вряд ли выкарабкается. Говорила мне, что хотела ее от мук избавить – операция, швы, боли.
