Его привезли.
Солдаты, сопровождавшие карету, были молчаливы. Открыли заднюю дверь. Вышел он — Себастьян.
Рубаха грязная и рваная, ноги босые, на запястьях и лодыжках — цепи. Волосы спутаны, лицо бледное, измождённое. Но даже в этот миг он держал голову высоко. В его глазах не было страха, только неприкрытое безумие…
Это был уже не человек, а зверь — загнанный, уставший, но по-прежнему опасный.
Я затаила дыхание и вдруг беззвучно прошептала:
— Господи, этот человек одержим. Он потерял человеческий облик. Причем, это произошло очень давно.
Он стал монстром. Я не верю, что он способен раскаяться, но… чувствую, что должна помолиться о нём…
Если возможно, дай ему раскаяться перед смертью. Пронзи его пониманием того, насколько глубоко он пал. Может быть, есть хотя бы малейший шанс, что его совесть проснётся, и он ужаснётся тому, что натворил. Пожалуйста, пусть он попросит у тебя прощения. И пусть его душа, отделившись от тела, очистится твоим прощением!
Я не верю в такой исход, Господи, но Ты — знаешь лучше.
Прошу тебя, займись этим сам. Мстить я отомстила. Справедливость восторжествовала. Попросить за Себастьяна — не значит отмахнуться от его диких преступлений. Это значит доверить суд Тебе… Да, Боже, доверяю самый справедливый и истинный суд одному Тебе…
Я закончила и сразу же почувствовала… невероятный, всеобъемлющий покой, который вошел в мое сердце. Будто само небо поселилось у меня в груди…
Да, даже лютых врагов мы должны отдавать Божьей справедливости, я поняла это!
Отвернулась от окна.
Перехватила взгляд Эдриана.
— Всё. Мы уже можем уходить, — сказала я тихо, выдыхая с облегчением.
Он удивился. Естественно. Совершенно не понял, что на меня повлияло, но не стал спрашивать. Только обнял за плечи и повёл прочь…
Я не обернулась ни разу.
Знала, что больше никогда не увижу этого человека. Знала, что мир больше не будет содрогаться от его преступлений.
Я иду в свет. В новую жизнь. В мир, где зла стало чуть-чуть меньше…
И слава Богу!
* * *После казни Себастьяна город ещё долго не мог прийти в себя.
Люди обсуждали только это. На улицах, в лавках, в гостиных — казалось, больше не существовало других тем. Кто-то говорил, что справедливость наконец восторжествовала. Кто-то сокрушался, что если убивать каждого аристократа, который занимался чем-то незаконным, то так и всех можно перебить. Для большинства это стало событием века.
Я же, наоборот, успокоилась. Внутри стало совершенно тихо. Да, не светло — до света было ещё далеко. Но спокойно.
