— Это все полная херня! Кто из вас знает точно, где он? Как вы думаете его захватывать в Лондоне? Это вам не Саранск, не Питер и не Москва, там не похищают людей и не убивают их десятками в подъездах! И потом, кто из вас специалист по операциям такого масштаба?
— То была другая историческая эпоха, — вмешался Лютов. — Рука Москвы была длинной, в обеспечении безопасности участвовала вся страна — и экипажи судов, и пассажиры — да любые граждане, которых мы просили! А какой сейчас год? Руки стали короткими, дисциплины никакой нет, помогать нам никто не станет.
Сейчас такая операция попросту нереальна!
— Хорошо хоть Павел соображает, что к чему! — зло сказал Каймаченко. — Я выгоню вас на улицу, будете следить за неверными мужьями! На большее, похоже, вы не годитесь!
Игорь Пыхонин потупился и принялся рассматривать свою сигариллу. Он строил из себя утонченного интеллигента, хотя и не знал, что надо носить длинные носки. И плохо держал себя в руках. Сильные пальцы непроизвольно мяли сигариллу, коричневый табак сыпался ему на брюки.
Шашков и Липатов старательно изображали свою непричастность к отклоненной идее. Все ждали решения начальника. Но тому тоже ничего умного в голову не приходило.
— Расходитесь по рабочим местам и думайте! — резко приказал он. — Домой никто не уходит! Все предложения докладывать мне немедленно!
* * *Любое хорошее досье содержит практически неисчерпаемую и нестареющую информацию. Папка с делом Карданова давно не обновлялась, последним листом стала газетная вырезка о вылете мистера Томпсона в Лондон.
С фотографии смотрел никакой не Томпсон, а Макс Карданов. У него было много имен, но все они оказались оперативными псевдонимами. Его много раз подставляли, но он так и не стал подставной фигурой. Под фамилией Томпсон он родился в Лондоне, его родители — советские разведчики-нелегалы. И фамилия Томпсон — тоже оперативный псевдоним. Он — человек без имени. Но факт рождения в Лондоне — это бесспорный и неопровержимый факт, который дал ему возможность получить английское подданство.
Владислав Игоревич Каймаченко медленно переворачивал страницы, перечитывая то, что было ему хорошо известно. Но при новом осмыслении старый материал поворачивался неизвестной стороной. Было три часа ночи, глаза слипались, но Каймаченко старательно продирался сквозь ровные строчки машинописного текста и деформированные буквы рукописных строк. Он все больше узнавал о своем далеком противнике.
