Народ Нью-Йорка любит Островски!
— Ох, старина, перестаньте молоть чушь! Жителям Нью-Йорка до вас дела не больше, чем до прошлогоднего снега. Они вообще не знают, кто вы такой. Вы безнадежно устарели.
— Я был самым грозным критиком все последние тридцать лет!
— Вот именно, пора найти кого-то другого.
— Читатели меня обожают! Я…
— «Бог, но больше смог», — перебил его главный редактор. — Я знаю ваш девиз, Островски. Но прежде всего вы старик. Хватит. Пора уступить место новому поколению. Мне очень жаль.
— Актеры, узнав, что я в театре, ходили в мокрых штанах!
— О да, но так было раньше, в эпоху телеграфа и дирижаблей!
Островски еле удержался, чтобы не съездить ему по морде. Опускаться до оплеух не хотелось. Он развернулся и вышел, не попрощавшись, — хуже оскорбления он не знал. Вернулся к себе в кабинет, велел секретарше принести коробку, сгрузил в нее самые дорогие сердцу вещи, взял ее под мышку и выбежал вон. Такого унижения он не переживал никогда.
* * *Орфеа бурлил.
Жители были взбудоражены — кто из-за обнаруженного трупа Стефани, кто из-за решения мэра отменить фейерверк на Четвертое июля. Пока мы с Дереком продолжали обследовать берега Оленьего озера, Анну вызвали на подмогу к мэрии, там намечался митинг. У здания собралась кучка демонстрантов из числа городских торговцев: они требовали не отменять фейерверк, размахивали плакатами и громко жаловались.
— Если в пятницу вечером не будет фейерверка, мне впору закрывать лавку, — негодовал лысый коротышка, державший палатку мексиканской еды.
— Для меня это главный вечер сезона.
— А я вложил кучу денег, снял помещение возле набережной, персонал нанял, — вторил ему другой. — Может, мэрия возместит мне расходы, если фейерверк отменят?
— Малышку Мейлер, конечно, жалко, это ужасно, но какое отношение это имеет к национальному празднику? Каждый год к нам приезжают тысячи людей, полюбоваться фейерверком на набережной. Заранее приезжают, ходят по магазинам на Мейн-стрит, потом ужинают в городских ресторанах.
Если не будет фейерверка, никто не приедет!
Митинг был мирный, и Анна решила подняться на третий этаж, в кабинет Брауна. Мэр стоял у окна. Он поздоровался с ней, не сводя глаз с демонстрантов.
— Радости политики, — вздохнул он. — Это убийство всколыхнуло весь город, и теперь я прослыву бессердечным, если не отменю празднества, а если отменю — безумцем, уничтожающим торговлю.
Они с минуту помолчали.
