— Ты понимаешь, что говоришь, Бенджамин? Меня тошнит от вас от всех!
— Я просто стараюсь делать свою работу, — оправдывался Бенджамин Графф, — и не допустить, чтобы Дакота оказалась в тюрьме.
Но записку она оставила. Родители Тары обнаружили ее несколько дней спустя, когда приводили в порядок комнату. Тара подробно объясняла, что ей лучше умереть, чем терпеть ежедневные унижения от меня.
Скалини-старшие подали в суд.
Снова полиция. Только тогда я по-настоящему поняла, что наделала. Я убила Тару. Наручники.
Полиция. Допросы.
Когда в дело вступил Бенджамин Графф, он держался уже не так надменно. И даже встревожился. Говорил, что прокурор жаждет показательного процесса, хочет послать жесткий сигнал всем, кто терроризирует своих товарищей в интернете. Согласно официальному запросу о толковании закона, доведение до самоубийства даже может считаться убийством.
— Тебя могут судить как совершеннолетнюю, — напомнил мне Графф. — В этом случае тебе грозит от семи до пятнадцати лет тюрьмы. Если только мы не придем к соглашению с родителями Тары и они не отзовут свой иск.
— К соглашению? — переспросила мать.
— Деньги, — пояснил Графф. — В обмен на которые они откажутся от судебного преследования Дакоты. Тогда суд не состоится.
Отец поручил Граффу связаться с адвокатом Скалини. И Графф передал нам их требования.
— Они хотят ваш дом в Орфеа, — сообщил он родителям.
— Наш дом? — Отец не поверил своим ушам.
— Да, — подтвердил Графф.
— Значит, они его получат, — сказал отец. — Сейчас же позвони их адвокату и скажи, что, если Скалини отзывают иск, я завтра же с раннего утра иду к нотариусу.
Джесси Розенберг
Четверг, 24 июля 2014 года
2 дня до открытия фестиваля
Бывший спецагент Грейс из АТО, а ныне семидесятидвухлетний мирный пенсионер, жил в Портленде, в штате Мэн. Когда я ему позвонил, он выказал живейший интерес к нашему делу и спросил: «Мы можем встретиться? Мне непременно нужно вам кое-что показать».
Чтобы нам не пришлось тащиться в Мэн, мы уговорились съехаться на полпути, в Вустере, в Массачусетсе.
Грейс дал нам адрес своего любимого ресторанчика, где нас никто не потревожит. Когда мы прибыли, он уже сидел за столиком перед горкой оладий. Он похудел, постарел, покрылся морщинами, но в целом почти не изменился.
— Розенберг и Скотт, двойной кошмар 1994 года, — улыбнулся Грейс при виде нас. — Я всегда знал, что наши пути пересекутся снова.
Мы уселись напротив. Мне казалось, что я внезапно перенесся в прошлое.
