Бают, кардинер царский ходит и смотрит, како вешши царские узнат, пальчиком тыкнет, и того разом имат и в острог!
– Камердинер, наверное, – поправил мать Николай.
– Че? Ну да, я тебе и баю – кардинер!
– А что такое Ганина Яма? – спросила вдруг княжна.
Пелагея Кузьминична закашлялась.
– Место такое, – ответил Николай, – пруд в лесу.
На следующий день Маша попросила вынести ее на улицу, благо Пелагея Кузьминична это разрешила. Николай, немного смущаясь, подошел к лавке и бережно поднял на руки одетую в длинную белую рубашку Машу.
Проходя через низкую дверь, ему пришлось наклониться, и Маша, чтобы удержаться, обняла его здоровой, левой рукой за шею. Когда за порогом Николай распрямился, Машина голова привалилась ему на плечо, а ее щека коснулась его щеки. Щека была немного колючая, от нее чуть-чуть пахло табаком, а из-за воротника косоворотки – терпким мужским потом. У Маши все поплыло перед глазами. Ей вдруг безумно захотелось, чтобы он унес ее на руках далеко-далеко и чтобы долго-долго не отпускал.
Потом они сидели на скамейке под навесом.
Сидели молча, рядом, касаясь друг друга мизинцами. Слов было не нужно. Катюха то и дело выглядывала из избушки и улыбалась.
Когда Николай клал ее обратно на лавку, он, случайно или намеренно – девушка не знала, – коснулся губами ее щеки. Чуть-чуть коснулся. Потом распрямился и быстро вышел. Маше показалось, что сердце выскочит наружу, так оно колотилось. Щеки горели, она плохо понимала, что говорит ей Катя, которая, как обычно, не закрывала рта.
Катя, наконец-то заметив состояние княжны, подсела к ней.
– Ты че, Машуня, че с тобой?
Маша вдруг подалась вперед.
– Катя, а у Коли есть невеста? Ну или возлюбленная?
Она почувствовала, как заливается краской.
– У Кольши-то? – расхохоталась Катя. – Да ты че?
А потом нахмурилась и, быстро придвинувшись к Маше, торопясь, чтобы ей не помешали, проговорила:
– Да он же по тебе сохнет! Вот те крест!
Маше показалось, что что-то взорвалось внутри нее, что покраснели не только щеки, но и пальцы на ногах.
Она, задыхаясь, откинулась на подушки и замерла в каком-то оцепенении.
Ночью ей приснился Николай. Он целовал ее и кружил на руках, а она плакала от счастья. И еще что-то такое было в этом сне, греховное, от чего Маша проснулась.
В избушке царил полумрак. Крохотный фитилек в плошке на столе давал света совсем чуть-чуть. Его стали зажигать после появления Кати. Теперь она спала на лавке, и хоть немного света было нужно, чтобы не наступить на Николая, спавшего на полу.
