В деревне посмеивались:
– Гляди-кась, Петро хоть и без ноги, а плодовитый!
На что Пелагея обычно отшучивалась: мол, для этого дела ноги не главное!
Детей отец любил всех без разбору, но к сыну отношение было особое. Девки пошли в мать, такие же невысокие (Пелагея была мужу по плечо) кареглазые красавицы.
– Баскущие у тебя девки, Петро, – говорили односельчане, присматриваясь к будущим невестам.
Но сын, сын был один, первенец, и статью пошел в него. Сына Петр любил трепетно, и сейчас, сливая ему во дворе ковшиком из бочки (мать велела умыться и переодеться, а грязную одежду сжечь в печке), тяжело вздыхал:
– Что ж ты удумал, сынок, ведь искать тебя будут.
– Не будут, не до того им сейчас. Они пока тела прячут.
– А потом?
– А потом белые придут. Чехи недалеко уже.
– Ох, грехи наши тяжкие, – опять вздохнул отец. – Хрен редьки не слаще! Так ведь они, как узнают про царя, все вверх дном перевернут!
Хлопнула дверь. Из бани выскочила Анютка.
– Пойдем, Кольша, – обратилась она к брату.
– Маманя велела тебя накормить. Небось, с вечера не ел?
– Не ел, да, – согласился Николай. – Что там?
– Сухарницу поснедаешь, – поднимаясь на крыльцо, ответила сестра.
– Тю, дура! Я не про еду. С княжной что?
– Так она княжна чи царевна?
– Анька, прибью!
– Да хорошо все, – хихикнула сестра. – Обмыли, маманя все промыла самогонкой, мазью заложила. Жива будет твоя царевна! – Лукаво, заговорщицки взглянув на брата, сестра шепнула: – А баскуща кака, Кольша, да?
«Красивая, конечно», – мысленно согласился Николай.
Его не удивляло, что он легко разбирает местный уральский диалект. И сам он здесь родился и вырос, да и память деда была в его распоряжении, давая возможность понять слова, многие из которых ушли из обихода ко второй половине XX века.
Сестра убежала в избу, а Николай, вытершись, переоделся в чистое. Сапоги только отсырели на болоте.
– Давай, – протянул руку отец, – все сделаю. Будут как новые."
"Шлепая босыми ногами по ступенькам, Николай поднялся на крыльцо, шагнул в сени и сразу вдохнул привычный с детства запах родного дома.
Входя в горницу, он, как обычно, едва не задел головой за низкую притолоку. Больше по привычке, чем из-за веры, перекрестился на красный угол. И охнул от неожиданности – у него на шее хором повисли все три младшие сестры: Настя, Даша и самая младшая, шестилетняя Танюшка.
Сестры любили старшего брата. Он был для них чем-то вроде второго отца, дополнявшего настоящего во многих случаях.
