Четыре-пять тысяч немцев и австрийцев, занятых на разнообразных работах. Как вы думаете, если мы дадим им оружие и заплатим деньги, сколько минут продержится чехословацкий гарнизон? Они ведь вас ненавидят как предателей! И сколько таких лагерей по Транссибу?
Гайда побледнел.
– Вы не сделаете этого!
– Почему? – удивилась великая княжна. – Со дня на день кончится война, и мы перестанем быть врагами.
А за деньги немцы охотно повоюют! Вы говорите, чехи хотят домой побыстрее? А если мы на каждой версте будем взрывать рельсы, если из-за каждого куста в полосе отчуждения в сторону ваших эшелонов будут лететь пули? Сколько чехов увидят свое отечество? А если вы будете упорствовать, мы взорвем туннели на Кругобайкальской железной дороге, и вы навечно останетесь в Сибири! Навечно!
Гайда непроизвольно лязгнул зубами.
Нет, не скромная улыбчивая девушка сидела перед ним, а разъяренная фурия! Как будто треть страны не захвачена большевиками, как будто у нее под рукой не горстка сторонников, а многомиллионная армия, ощетинившаяся штыками. Глаза княжны почернели от гнева, и молодому чеху привиделся в этой темноте отблеск выстрелов Ипатьевского подвала.
Гайде стало страшно. Он внезапно осознал, что эта девушка не шутит, что она сделает то, о чем говорит. А все остальные выполнят ее приказ! Выполнят, нисколько не сомневаясь в его правоте. Теперь его уже не удивлял массовый психоз, охвативший молодых русских офицеров после появления в Омске царевны.
Они все были преданы ей, и преданы фанатично! Да что там молодежь! Колчак, с которым он познакомился и близко сошелся во Владивостоке, изменился самым решительным образом. Его диктаторские планы куда-то исчезли, теперь все мысли и чувства взрослого мужчины, вице-адмирала, командовавшего эскадрами и флотом, были связаны с этой девочкой.
