Да и о чем они могут беседовать с принцессой? К тому же им строжайше запрещено говорить ей о гибели родителей.
— Как же так? Ведь она знает, что отца казнили.
— О нем — да, но не знает, что мать и тетя последовали вслед за ним на эшафот. Она думает, что их содержат в другой тюрьме. Про брата ей тоже ничего не известно. В декабре Гомен, без сомнения человек Бар-раса, попросил, ввиду состояния мальчика (у него еще больше распухли колени и кисти), чтобы ему разрешили прогулку в саду, где некогда он играл со своей сестрой в кегли.
Но его просьбу отклонили, причем отказал сам Баррас: он слишком боится, что Ее Высочество увидит ребенка.
— Никто так и не подумал подселить к ней женщину? Это было бы наиболее разумно и естественно.
— Нет. С 10 мая прошлого года, когда она лишилась общества мадам Елизаветы, представшей перед революционным судом, это шестнадцатилетнее существо не видело ни одного женского лица, одни комиссары и тюремщики.
— Какой ужас! — всполошилась Лаура. — Как только могут эти мужчины, а ведь некоторые из них не лишены чувствительности, возможно, среди них есть даже отцы семейств, как могут они мириться с таким обращением с детьми? Просто невероятно, бесчеловечно…
— Таков портрет парижского народа…
И Питу неожиданно запел:
Население Парижа — Удивительный зверек.
Если взять его за горло,Он ни слова поперек.Отпусти — укусит больно,Вновь прижми — глядь, кротко легМягким ковриком у ног.Он ленив и легковерен,Трудолюбия лишен,Гору он родить намеренНо, родивши мышь, смешон.И пойдет в хомут, как мерин,Лишь скажи ему, что онЦарь, мудрец и Аполлон.
То он истовый католик,То Пророка славит вдруг,То республиканский стоик,То тирану лучший друг.А когда он тих, как кролик,— Подразни его — и вдругКровью все зальет вокруг.Голос у него был вполне приятный, и Лаура, удивленная, даже зааплодировала в восторге:
— Браво, Питу, а я и не знала эту песню! Он поклонился, довольный успехом:
— Моего сочинения. Переложил на музыку поэму, которую опубликовал в прошлом году даже с некоторым успехом.
Было бы справедливым добавить, что народ в Париже не злопамятен, как, впрочем, и все остальные французы… или почти все.
— Так вы теперь сделались сочинителем песен?
— Я этим занимаюсь на досуге. Основная моя профессия, конечно же, журналистика. Вам даже в голову не придет, на кого я теперь работаю…
— Так скажите!
— Это «Друг народа»!
— Гнусная газетенка Марата?[49]
— Вот именно! Сейчас там заправляет Лебуа, совершеннейший болван. А его начальник — мой друг Мерсье.
