Айши тогда не было, но, судя по тому, что она приехала к вечеру уже с необходимыми медикаментами для обработки пролежней, Алевтина поняла, что это сын попросил. Вряд ли бы она сама вызвалась. Алевтина на её месте ни разу бы не стала этим заниматься не то что для чужой женщины, но и для собственной матери – это было отвратительно.
Вместе с Алевтиной Васильевной в палате лежала женщина чуть помоложе неё. Состояние у той было легче. Она с трудом, но всё же могла вставать, сама ела и разговаривала. Разговаривала даже слишком много.
К ней никто не приходил, и, тренируя речь по совету местного логопеда, женщина болтала без умолку. С кем она болтала? Да понятно с кем – с Алевтиной, которая отвечать могла только мычанием или глазами: вправо-влево – «нет», вверх-вниз – «да». Так и «болтали» целыми днями.
* * *Утро в больнице начиналось рано – уже в шесть часов появлялись нянечки. Кстати, почему их не называют уборщицами? Этот вопрос не давал Алевтине покоя, а спросить она не могла, из-за такой ерунды напрягать руку и писать текст было просто глупо.
Нянечки доставали свои вёдра и начинали шуршать по коридору, проходя по палатам и включая освещение. Несмотря на весну, в шесть утра в помещениях больницы было темно и мрачно. Дальше приходили медбрат или медсестра, рассовывали всем ледяные градусники, доставая их из стеклянной банки с дезинфицирующей жидкостью. Когда у тебя нет слуха, мир становится совсем другим. Краски ярче, запахи резче, те органы чувств, которые остались и функционируют, обостряются, компенсируя сбой в организме.
Алевтине казалось, что запах тошнотворного раствора из банки наполнял палату на весь день, проникая в мозг, а холод градусника спускался из подмышки до кончиков пальцев здоровой левой ноги, оставаясь там до вечера.
В семь утра в палату влетала Айша. Да, эта девчонка – хоть ей уже и под 30, а она всё равно девочка, худющая, мелкая, как мышь, и вёрткая – умудрялась перемещаться с безумной скоростью, заполняя собой всё пространство вокруг. Первым делом она открывала фрамугу и задёргивала импровизированную штору.
Когда Алевтину перевели в палату, её кровать стояла напротив окна, сын хотел положить её головой к окну, но Айша сказала, что может дуть из него. В мае всё-таки погода в Москве бывает неустойчивая, отопление уже отключили, а могут и заморозки быть ночные. Её положили ногами к окну.
Утром солнце всходило с другой стороны больницы, а в полдень вставало ровно над глазами Алевтины. Обычно в это время с ней никого не было.
