— Своя, и чужой набрызгало… Смыть бы…
Дюжев кивнул Ваське, тот притащил в деревянном ведре воды. Иван осторожно размотал тряпицу на голове, крякнул, отдирая ее от подсохшей на лбу раны, бормотнул:
— Кистенем достал, такой варнак ловкий, прямо бесом крутится, не ухватишь…"
"Опустился на колени перед ведром, попил через край, хлюпая губами, как лошадь, и стал умываться. Вода в ведре побурела. Второпях Васька вывернул тесьму в лампе чуть не на три пальца, и узкое горлышко стекла коптило, как печная труба. Плевочки сажи поднимались к потолку.
Запахло керосином.
— Уверни лампу, а то дом спалишь, — Дюжев оделся, присел на табуретку и поморщился — сердце трепыхалось птенчиком у самого горла. А во рту горько было, словно полыни наелся. — Дай-ка вина и Гундосого кликни. Садись, Иван, рассказывай.
Пламя в лампе утихомирилось, свет выровнялся, и тени, метавшиеся на стенах, замерли. Васька выскочил из спаленки, вернулся, поставил на стол зеленый графинчик и ловко замотал Ивану голову чистой тряпицей. Тот ощупал повязку, облегченно вздохнул и тихо выговорил:
— Слава богу, живой, однако… — выпил вина, передернулся широченными плечами, зажмурился и тут же открыл глаза.
— Надо ж, как наяву… Верст десять до Шадры оставалось, перед нами томский обоз шел, не знаю чей, тоже на ярманку. Стали мы в ложок спускаться, тут они и насыпались. На конях, вершни, с десяток, однако, было. И с ружьями. После уж разглядел, что с ружьями, а поначалу бастрык сгреб с воза, давай отмахиваться. Своим кричу — в лес бегите! Они побежали.
Варнаки их не догоняют, на меня навалились, стрелять, правда, не стреляли, но помяли крепко. Один особенно — махонький, а верткий. Бе-е-с… Чую, смертушкой пахнет. Держись, думаю, Ванюха. Половина-то бастрыка в руках еще, я отмахивался. А тут конный. Сшиб я его, а сам в седло. Добрый конишко у варнака — унес. Стрельнули вдогонку, да мимо. Ушел я. А само главно, Тихон Трофимыч, они твой обоз ждали, другой им не нужен был. Когда налетели, слышал, что крикнули — дюжевский, верно. И опять же — тот, который впереди шел, не тронули, а на наш насыпались…
Заспанно щурясь, вошел снулый Вахрамеев.
Прислонился спиной к косяку, потрогал на носу бородавку и почесал одна о другую босые ноги.
— Сколько у нас товару в обозе было? — спросил Дюжев.
— Чаю восемь пудов, китайки да сахару… — Вахрамеев говорил, перечисляя по памяти товары и цены на них, но Дюжев его почти не слушал. И так было ясно — убыток немалый.
— Может, слетать туда? — высунулся Васька.
