И, когда очутился на дюжевском дворе, не смог поверить свои глазам: мыслимое ли дело одолеть столько верст, не запалив лошадь и не убившись в безудержной скачке. Обессиленный сполз на землю, каралькой раскорячил негнущиеся ноги и лишь теперь заметил, что оба плата — черный и белый — изодраны в мелкие ремушки.
— Здорово живем, Роман Аверьяныч! — весело встретил его на крыльце Тихон Трофимович, сам только что вернувшийся из Каинска и еще не заходивший в дом.
Роман молчком взгромоздился на верхнюю ступеньку крыльца, тяжело рухнул на оснеженную лавку и одним звуком выдохнул:
— Феклуша… где?
25
Минуты не прошло, а весь большой дюжевский дом уже стоял вверх тормашками.
Феклуши, действительно, нигде не было, в конюшне не оказалось коня, и Тихон Трофимович, гремя мерзлыми сапогами, влетел в магазин, сгреб за шкирки обоих своих приказчиков, прижулькнул их к стенке:
— Где девка?! Убью, сукины дети! — ревел, как недорезанный бык, и был столь охвачен неудержимой яростью, что даже голова тряслась.
От испуга, — никогда еще хозяина таким не видели, — затряслись и приказчики. Раскололись, как тонкокорые арбузы.
Тихон Трофимович отпустил их, пошел, сам не зная куда, наткнулся на стул, пинком отбросил его, а напоровшись на стол, где стояла выставленная на продажу посуда, смахнул ее на пол и перетоптал в крошево.
Едва-едва угомонился. Замер, уперев взгляд в Романа, который все это время толкался возле порога, и опустил руки:
— Куда нам теперь бежать, Роман Аверьяныч? Кому жалиться?
— Я ведь тебе ее доверил, — дрожащим голосом напомнил Роман, — на твоем попечении была она, Феклуша.
Тихон Трофимович ничего не отвечал, продолжал смотреть на Романа, и чем дольше смотрел, тем суровей и решительней становилось его лицо — вот уже и следа не осталось от былой растерянности.
— Роман, будь тут! — круто повернулся к приказчикам, — магазин закрывайте, из дома — ни шагу! И чтоб ни единого слова никому, пока не вернусь! Митрич! Где пропал, пень старый?!
Оскальзываясь на полу подошвами неоттаявших сапог, выскочил из магазина, и вот уже тройка, заново запряженная, вынеслась на улицу и Митрич, дико вращая вытаращенными глазами, заорал:
— Уй-ю-юй!
Встречные прохожие сигали через сугробы и намертво приклеивались к заборам.
После долго ругались вослед и выковыривали из пимов снег.
