С неба сыпал мелкий, сухой снежок, дул резкий, пронизывающий ветер и к его лихим посвистам добавлялся протяжный собачий лай. Где-то на конце улицы невнятно звучали пьяные голоса запоздалых гулеванов. Тихон Трофимович прошелся по своему двору, проверил запоры, замки и, вернувшись, сел на ступеньку крыльца. Вздрагивал, замерзая от ветра, стряхивал с коленей мелкую ледяную крупу и было ему так тоскливо и нерадостно, что хотелось задрать голову и завыть, присоединяясь к собачьему лаю.
И снова, как утром, подступило желание — бросить все, уйти куда-нибудь, спрятаться, затихнуть, чтобы никого и ничего не видеть.
Дверь за спиной у него едва слышно скрипнула, под легкими шагами скрипнула снежная крупа. Тихон Трофимович повернул голову: рядом стояла Феклуша, зябко куталась в теплую шаль. Ничего не спрашивала, не говорила, а стояла рядом и смотрела в темноту.
— Ты чего, Феклуша?
— Тихон Трофимыч, давно хочу спросить у вас, — она подобрала юбку и присела рядом на ступеньку, — а Петр Алексеич — он кто?
— Как кто? — развел руками, — Петр Алексеев Петров, человек.
— Я не про то… Он откуда?
— А зачем тебе?
— Да чудной какой-то, он как будто нездешний, он как будто в другой стороне живет…
— Знаешь что, девонька, ты сама у него спроси — в какой он стороне живет… А теперь пойдем спать, время позднее.
Петр, легок на помине, явился назавтра к полудню. Проголодавшись с дороги, он жадно ел, а Тихон Трофимович смотрел на него и с расспросами не торопился, хотя его и разрывало от любопытства — какие известия приехали?
Феклуша принесла свежую, только из печки, стряпню, доложила, что Митрич лошадей распряг и обиходил, а теперь просится съездить в кузню, чтобы подковать пристяжную.
— Пускай едет, — махнул рукой Тихон Трофимович.
— Мне еще… — замялась Феклуша.
— Ну…
— Не знаю, как и сказать…
— Как есть, так и говори.
Не сходя с места, Феклуша прижала руки к груди, и видно стало, что пальцы у нее вздрагивают.
— Да ты не бойся, девонька, — ласково успокоил ее Тихон Трофимович, — говори.
Феклуша вздохнула и призналась:
— Боюсь я… Настращал меня Боровой.
Я на улицу выскочила, когда Петр Алексеич приехали, Боровой за ворота вышел, а после вернулся, схватил меня за рукав и давай пугать. Если, говорит, ты не будешь мне все про хозяина рассказывать, я тебя в полицию сдам. Я говорю — за что же меня сдавать? А он лыбится и говорит — найдем за что. И велел мне про вас докладывать, и про вас тоже, Петр Алексеич, — куда ездили, с кем виделись и о чем разговаривали.
