Он шел, как завороженный, все выше и выше поднимая голову. Возле паперти остановился, отдышался и, перекрестившись, тихо вошел внутрь.
Сквозь высокие окна на пол падали косые солнечные лучи, похожие на золотые прозрачные полотнища, отражались на всем убранстве, на иконостасе, заставляя все вспыхивать, сверкать и переливаться. Тихон Трофимович даже прижмурился от обилия этого света и долго стоял посреди церкви не шевелясь, словно боялся спугнуть эту благодать. На душе было мирно и тихо, светло, как давно уже не было.
Он и не заметил, как к нему подошел Роман, и вскинулся от неожиданности, когда тот тронул его за рукав.
— Доброго здоровья, Тихон Трофимыч.
— А, ты, Роман! Ну, вижу — построил! Прими поклон…
И низко, с трудом сгибая поясницу, поклонился.
— Да зачем мне-то, Тихон Трофимыч, — запротестовал Роман, — не мне, а Богу кланяйся. Его воля на все дела наши.
Тихон Трофимович не отозвался. Выпрямившись, он словно забыл о Романе и долго, не отрываясь, смотрел на иконостас, беззвучно шевелил губами, читая молитву.
Роман его не тревожил, тихо стоял рядом, опустив тяжелые, натруженные руки.
Тихо и благостно было в пустой церкви. Пахло строганым деревом и свежей краской. Уходить не хотелось.
После долгого молчания Тихон Трофимович обратился к Роману:
— Как благодарить тебя, мастер?
— А давай об этом не здесь поговорим, Тихон Трофимыч. Поехали ко мне, ты ведь у меня ни разу не бывал. Не побрезгуешь?
— Еще чего, — недовольно буркнул Тихон Трофимович, — поехали.
Они вышли из церкви, спустились с бугра и долго еще стояли у его изножия, любуясь куполом и горящим на солнце крестом.
Васька и тот притих, стащил с головы шапку и перекрестился. А после вез их по улице тихо и неторопко, придерживая Игреньку, чтобы тот не переходил на рысь.
В доме у Романа было чисто и пусто, и так тихо, будто недавно отсюда покойника вынесли. Феклуша неслышно собрала на стол и также неслышно вышла на улицу, оставив Тихона Трофимовича с отцом одних. Молчаливая, с потухшими глазами, она была не похожа на саму себя, и Роман, когда закрылась за ней дверь, кивнул вслед и сразу же сказал:
— Вот какую благодарность у тебя просить хочу, Тихон Трофимыч… За нее, за дочку…
— Погоди, не так скоро, не рви с места, толково говори, по порядку.
Я для Феклуши все сделаю.
— Возьми ее отсюда, увези в город. На глазах девка чахнет, а тут еще всякое… Эх, просил же его, как человека просил — отступись! Выпросил! У меня сердце всякий раз заходится, как на нее гляну.
