Медведь от этого крика зарычал еще утробней и, выбросив перед собой лапы, коротко прыгнул, подгреб Митеньку под себя. Тот еще дергал ногами, упирался в холодную воняющую шерсть руками, пытаясь скинуть с себя тяжесть, но медведь уже и не чуял этих жалких дерганий, трепал и ломал под собой человека, будто тряпичную куклу, безвольную и податливую.
Первым очнулся, несмотря на свою валоватость, Коля Симпатичный. Взвился и пошел отмахивать огромными скачками, казалось издали — будто и земли не касается, будто снег ему обжигает ноги и потому он летит, как по воздуху.
И вот так — с лету, с размаху — Коля всадил топор по самый обух в медвежий загривок. Медведь рванулся, пытаясь подняться, но Коля дернул топор, застрявший, словно в березовой чурке, раз, другой и, вызволив, снова рубанул медведя. Зверь все-таки развернулся, буровя снег задом, выкинул лапы, готовясь прыгнуть, но Коля опередил — с хрипом падая вперед, со всей силы, какая только была, опустил окровавленное лезвие топора на медвежью голову. Удар был столь тяжким, что топорище хрустнуло и в руках у Коли осталась только переломленная, расщепленная палка.
С оглушительным ревом зверь выпрямился, чтобы подмять и растерзать человека, но Коля кинулся вбок и теми же огромными скачками, почти не касаясь земли, ломая ветки и оставляя за собой всплески снега, ломанулся к саням.
Медведь прыгнул на пустое место, попытался вскочить — и не успел: подоспели мужики с топорами…
5
— Господи, с маменькой-то чо будет, — бормотал Иван, когда подъехали к дому и распахнули ворота в ограду, — она ж с ума сойдет, если увидит…
Устинья Климовна тихо охнула и застыла, глядя, как Митеньку осторожно опускают на лежанку.
Он лишь судорожно зевал, и тогда среди сплошного, красного и живого мяса размыкалась темная дыра.
Выскочила Марья, жутко заголосила, как на похоронах. И от этого воя Устинья Климовна будто опамятовалась. Вся выструнилась, вскинула голову, словно выше ростом стала, и сверху сурово прикрикнула на домашних:
— А ну живо хайло закрыли! Воду греть ставьте! Скорей поворачивайся! Скорей!
Подстегнутые ее криком, домашние засуетились, затопили печку, поставили греть воду.
Устинья Климовна сама принесла пучки трав из своей светелки, заварила их, велела остудить настой. Промокнула в этом настое чистую тряпицу и недрогнувшей рукой взялась обтирать изуродованное, разорванное лицо Митеньки. Тот не издавал ни звука, только по-прежнему изредка разевал рот, и сиплое, тяжкое дыхание вырывалось изнутри тела.
