Щербатов остановил извозчика, и здоровенный патлатый парнина, оборачивая к нему широкое лицо с приплюснутым носом, пожаловался:
— Зима катит, барин, ску-у-шно… На стакашек для сугреву набросите?
— Будет, будет тебе на стакашек, — успокоил Щербатов, — поехали.
— Не извольте беспокоиться, домчим мигом, как на крылышках!
Щербатов зябко передернул плечами, поглубже натянул котелок, защищаясь от сырого ветра, и несколько раз про себя повторил: «Никольский Андрей Христофорович, газетный репортер.
По средам ему из типографии привозят гранки». Еще раз глянул на свой коричневый баульчик — точно такой же, не отличишь. В прошлую среду он специально побывал у подъезда доходного дома, где квартировал Никольский, специально проследил, когда и с чем приезжает посыльный из типографии.
Ну, вот и дом, вот и подъезд. Извозчик, получив на стакашек для сугреву, с надеждой предложил:
— Может, обождать, барин, может, еще куда требуется доставить?
— Нет, братец, я надолго приехал.
Не жди.
Витая веревочка с бронзовым наконечником была влажной. Щербатов дернул за нее, и колокольчик за дверью отозвался заливчатым голосом. Высокая, полная женщина с кружевной наколкой на пышной груди удивленно уставилась на Щербатова и спросила:
— Вы к кому?
— Посыльный из типографии, гранки для Андрея Христофоровича.
— А… а Гриша где?
— Гриша захворал. Мне вот вручили, — он качнул баульчиком, — срочно велели, прямо горит…
— Ой, да я и не знаю, он, Андрей-то Христофорыч, как бы вам сказать… он не в себе маленько…
— Э, милая, меня не касается, в себе — не в себе, а велено срочно — значит срочно! Куда идти-то?
— Да вот его кабинет, прямо, — она указала рукой на высокие двустворчатые двери, — только я, право, не знаю…
— А нам и знать не положено, милая, наше дело такое: приказали — выполняй!"
"И Щербатов, не давая прислуге опомниться, быстрым шагом пересек прихожую, уверенно открыл половинку высокой двери и сразу же ее плотно за собой прихлопнул.
Мгновенным взглядом окинул кабинет: два окна, рамы открываются внутрь — это хорошо, длинный книжный шкаф вдоль глухой стены, к нему вплотную примыкает широкий стол, заваленный бумагами, газетами, гранками и уставленный… пустыми бутылками. Из-за этих бутылок, словно из-за забора, на Щербатова глядел круглыми, как пуговицы, глазами молодой человек лет двадцати пяти.
