Хозяин, Семен Коровин, молча кивал черной жуковатой головой, которую и седина не брала, и от волнения перебирал кривыми ногами, словно собирался удариться в быстрый бег.
Повисло молчанье, и слышен стал шепот за занавеской, где, судя по мельканьям, происходила немалая суматоха. Семен, не переставая кивать головой, закашлялся в кулак, двинулся поближе к жене и сбуровил половики. Хотел выправить их и запутался еще сильнее.
— Да оставь, Семен, — махнула рукой Настасья, — девки поправят. Вы уж, поди, отстрадовались?"
"— Вчера закончили, последний стог дометали, хорошо дождя не было, вовремя управились, — Устинья Климовна сухонькие ручки на бадожок сложила и без всякого перехода, напористо повела разговор: — Я на покосе-то за вашу грань заехала, заблудилась нечаянно, заехала — и Марью встренула, уж так она мне поглянулась, так поглянулась, что и слов таких нету.
Всем взяла, разумница. Чой-то ее не видно, показали бы товар-то красный, мы на погляд и купца привезли…
За занавеской громче зашелестел шепот, испуганно ойкнули, но Семен так надсадисто кашлянул, что сразу все стихло.
Как умерло.
— Красного товару в Огневой Заимке много, неужель на нас свет клином сошелся? Мы и не богаты, и не знатны…
— Да и мы, голубушка, не из купцов, — не дала Настасье договорить Устинья Климовна, — на бичике живем, от земли кормимся. В самый бы раз нам породниться да порадоваться…
— И-и-их! — высвистнул, будто коня понужнул, хозяин и стал прежним Семеном Коровиным. Махнул обеими руками враз и пошел нарезать круги вокруг стола.
— И-и-х, жизнешка, до чего короткая! Надо же, Марью сватать приехали! Слышь, Настя, Марью ж сватают, а мы с тобой теперь кто — старики?
— Да сядь ты, не мельтеси! Нашел о чем страдать! — Настасья пригорюнилась и, не глядя на мужа, прошла перед гостями, откинула занавеску, позвала: — Марья, выйди к людям!
Не зря шептались и суетились за занавеской. Марья вышагнула перед Зулиными во всей красе: широкая цветная кофта с оборками ладно облегала крепкий стан и высокую грудь.
Новая, видно, ни разу еще не надеванная юбка ниспадала вниз широко и вольно, колыхалась над высокими зашнурованными ботинками. На голове, укрывая уложенные в круг тяжелые косы, красовался шелковый платок с дивными цветами. И вся она, чистая, цветущая, озаренная смущенной улыбкой, от которой играли на щеках ямочки, замерла, уставившись взглядом в Митеньку. Ни отца с матерью не видела, ни Устинью Климовну, ни старших Зулиных, только его одного, родимого.
