— Такие, чтоб сам черт не брат.
— Ха! — вскинулся Бабадуров. — Рисковые. У нас тут, считай, каждый второй рисковый: зазеваешься — они и рискнут. Без штанов по миру пустят!
И еще добрых полчаса топтались они вокруг да около, пока, наконец, не выяснилось: из Томска выходит этап и надо одного каторжанина с этого этапа вызволить.
Вытянув нужное, Бабадуров долго еще отнекивался, после согласился и начал яростно торговаться. Тетюхин до того на пот изошел, что с клетчатого платка, как с половой тряпки, капать стало.
Сторговались, ударили по рукам, и той же ночью Петр выехал из Томска в Оконешниково.
— А что в Оконешниково было, ты своими глазами видел, Тихон Трофимыч.
— Так чего же им от меня надо-то? — хриплым голосом вскричал Дюжев, так громко, что даже Игренька стриганул ушами."
"— Вот теперь и спросим у Хайновского с Тетюхиным. Про все спросим.
— А Тетюхин-то где?
— Бабадуров обещал доставить в нужное место. Вместе с потрохами.
До нужного места добрались уже под утро. Светало. На узких прогалах между высоких сосен золотом вспыхивала паутина, принимая первый солнечный свет; яркая зелень травы окутывалась прозрачной дымкой, вытягиваясь к небу, и в этой теплой, млеющей благодати перекликался на разные голоса разнобойный птичий хор.
Притомившийся Игренька осторожно, чутко ставил копыта и, наклоняясь, успевал срывать мягкими губами верхушки цветущего кипрея.
В конце прогала открылась поляна, и Тихон Трофимович, привстав на облучке, пробормотал:
— Ого, да тут целое собранье…
На поляне шаял прогоревший за ночь костер, стояли две подводы, упираясь оглоблями в землю, а выпряженные и стреноженные кони лежали неподалеку и первыми почуяли гостей, подняли головы.
Тут же над костром выпрямилась высокая фигура, и бродяга, которого еще издали узнал Петр, привычно сунул под мышку приклад ружья.
Петр первым соскочил на землю, прошелся по поляне, разминая затекшие ноги, и только после этого приблизился к пустым телегам: у одной к колесу был привязан Хайновский, а у другой — Тетюхин.
— А этого кто привез? — спросил Петр у бродяги, показывая на Тетюхина.
— Да парень какой-то, — бродяга подошел к овчинной полсти, из-под которой торчали щегольские сапожки, и ткнул стволом ружья: — Подымайся, хватит дрыхнуть!
Из-под полсти показалась лохматая голова Сергея. Он сел и разлепил опухшие после сна глаза, долго смотрел на Петра, на Дюжева, на бродягу и, оглядев их всех по очереди, сладко, со всхлипом, зевнул, на подбородок даже слюна скатилась.
