Вино из длинноногой рюмки Дюжев вливал в себя через силу — не хотелось ему пить, но он, желая перешибить наваждение, в один присест ополовинил графинчик. Икнул и отодвинул его от себя, Ваське:
— Пей, гулеван. Опять ночью притаращился?
— Да как можно, Тихон Трофимыч! Спал я. Как расейских привел, сразу и завалился.
— Ври шибче!
— Да ей…
— Не божись. Пошли они, расейские-то?
— Куда им деваться! Вприпрыжку кинулись, подолы в веревочку завились. Спят, поди, без задних ног.
— Спят — это хорошо, — раздумчиво протянул Дюжев, все еще не избавясь от наваждения, явившегося ему во сне.
— Васька, соври чего-нибудь посмешней, тягомотит меня, сна нету.
— А чего соврать-то? Я и не знаю, — простодушно оскалился Васька и тут же, вспомнив, предложил: — Разве прошлогодний случай, про гаданье…
— Давай про гаданье, все равно сна нету.
Васька переступил с ноги на ногу, словно ему подошвы жгло, зачастил бойкой скороговоркой — как горох на пол просыпал:
— В прошлом годе, на Рожество, девки у нас гадать собрались, а мы подслушали случаем.
Решили они ночью в хлев забежать. К овцам. Кто барана поймает за хитро место — стало быть, свадьбу играть, а коли ярочку — жди, красавица, дальше. Вывернули мы шубы с парнями, ночи дождались и в хлев. Порты скинули и сидим, голозадые, ждем, когда ворожейки явятся. Овечек — в угол, сами к дверям поближе. Слышим — идут. У хлева остановились, оробели. Слышим, Нюрка Завалихина говорит. Вы, говорит, девки, не пугайтесь, я первая забегу. Открыла двери и шарит в потемках. Я ближе всех сидел, она меня и надыбала.
Хвать-хвать по шубе и за это само место. Мне щекотно, спасу нет, я возьми да и хрюкни. Нюрка дернулась, но добычу держит, не отпускат. Шепчет: пусть жених у меня будет красивый, добрый, а хозяйство богатое, чтоб любил меня и на руках носил. Ах, ты, думаю, губу раскатала! Еще и на руках тебя, карчу неподъемную, таскать. Отвечаю ей шепотком: а шиш с постным маслом не хошь, Нюра? И отцепляйся, говорю, от меня, я мужик живой, а не деревянный, могу и грех сочинить.
Тут парни заржали — терпелка лопнула. Кэ-эк Нюрка взвилась, едва потолок макушкой не вышибла. И — в двери. Выскочила, заблажила — девки кто куда. Пырск — и нету. А Нюрку по осени и впрямь засватали, в Шадру увезли.
Васька замолчал, а Дюжев шевельнулся — ничуть он не повеселел — и недовольно сказал:
— Кобель ты, Васька, и на уме у тебя одно — кобелячье.
Тот вздохнул и стыдливо опустил глаза.
— Иди спи.
Васька неслышно, по-кошачьи ступая на половицы, вышел.
