С улицы наносило застоялой духотой жаркого дня. От пригона, где под навесом пережидали жару коровы, пахло парным молоком. Тишь и благодать царствовали над разомлевшей, осоловелой от зноя Огневой Заимкой. Лишь на бугре, не зная устали, стучали топоры плотников, но и этот звук доходил мягким, заглушенным.
В такую жару, пока она не схлынет, добрые люди спят после обеда, а Тихона Трофимыча и сон не брал. Бормотал-наговаривал себе под нос тягучую и слезную песню, ерошил короткими, сильными пальцами густую бороду, иногда вскидывал глаза, дико озирался, будто пытался понять — где он находится и что с ним происходит? Безнадежно отмахивался рукой и еще ниже ронял голову.
Васька поднялся бесшумно, придвинулся к хозяину, готовясь перехватить Тихона Трофимовича, чтобы тот не вывалился в окно, если задремлет внезапно, но Тихон Трофимович вдруг оборвал песню, соскочил с подоконника на пол и закричал. Закричал так, что Васька оторопел и не на шутку струхнул. А Дюжев, не прерывая медвежьего рева, уже хряпал уцелевшую посуду о широкие половицы и, задыхаясь, рвал на груди нательную рубаху.
Жилы на шее взбухли толщиной в палец.
— Души хочу чистой! Грехи сымите! Господи, сделай прежним! Ничо не жалко! Богачество на ветер пущу! Сделай прежним! Зачем жил? Запалю — не жалко! Где серянки?! Васька, серянки где?!
Васька хозяина всяким видывал. Бывало, что Тихон Трофимович и похлеще коленца выкидывал. Но нынче в пьяном его кураже было что-то новое, до сегодняшнего дня неизвестное. Словно оборвался Тихон Трофимович с крутого яра и полетел.
А уцепиться не за что. Одно только оставалось в его силах — блажить во все горло. Он и надрывался."
"— Серянки дай! — надвигался на работника, как гора. Битым стеклом рассадил ногу и пачкал, не замечая, половицы кровью. — Дай серянки, я запалю!
«А и впрямь запалит! Бежать надо!» — Васька струхнул еще больше и легким скоком подвинулся к порогу, готовый вылететь пробкой и захлопнуть снаружи спаленку на щеколду.
— Дай! — цепкой ручищей Дюжев лапнул Ваську за плечо и распустил ему рубаху до самого пупа.
Васька пригнулся и по-заячьи, одним махом, — в дверь. Захлопнул ее, но щеколду закрыть не успел. Дюжев шарахнулся в дверь всей тяжестью, и Васька отлетел в угол, только головой об стенку состукал.
«Все, пропало! Теперь не удержать!» — кубарем скатился вниз. Внизу сидела за столом Феклуша. Васька крикнул ей:
— Беги! Хозяин сдурел!
Но Феклуша не шевельнулась. Как сидела, так и сидела, только лицо окатилось бледностью.
