Все двинулось по самому пошлому русскому пути — воздыхания, романические чувства, свадьба и тупое производство на свет себе подобных. А я это все ненавижу!
— И что же вы хотели предложить взамен?
— Террор! Уничтожение всего лишнего, ненужного, гнилого. Одряхлевшая страна нуждается в новой крови. И мы вольем эту кровь, насильно вольем в старый организм, он воспрянет от вековой спячки. Татьяна только в одном не ошиблась — мы, действительно, действуем бомбами и револьверами, ибо в России только такими средствами можно добиться высоких целей.
Иного пути нет и не будет. Теперь вы понимаете — почему я вас ненавижу?
— Не понимаю, — искренне ответил Щербатов. — Для того чтобы вас понять, надо стать таким же душевнобольным, а я, увы, пока еще в здравом уме.
— Это не здравый ум, а тупой и заскорузлый, не способный чувствовать новое время. А новое время — это ломка всех устоев, это пепел и развалины, на которых, как во времена Адама и Евы, будет начинаться иная жизнь. Свободная жизнь свободных людей!
Чем дальше говорил Константин, тем сильнее менялось его лицо.
Исчезла обычная улыбка, глаза блестели, губы вздрагивали в нервном тике. Казалось, что слова, которые он произносил, колотили его изнутри, жгли и приводили в лихорадочное состояние.
— Константин Сергеевич, вам к доктору нужно, — усмехнулся Щербатов. — Только к хорошему доктору, иначе вас разобьет паралич.
— Скорее, это произойдет с вами. В ближайшее время. И хотите знать — почему? Потому что вы, дорогой мой Петр Алексеевич, предали своего любимого командира, нарушили честь и присягу, сообщив о времени его прибытия государственным злоумышленникам, как нас называют.
Завтра вашего Любомудрова разнесет в клочья.
Щербатов дернулся в кресле и застонал от боли в плече.
— А я еще постараюсь сделать так, — продолжал Константин, — чтобы об этом стало известно вашим сослуживцам. И тогда вам останется, Петр Алексеевич, только одно — пуля в лоб. На большее, по своему мировоззрению, вы и не способны.
Только теперь до Щербатова в полной мере дошло — в какой ловушке он оказался.
И от отчаяния он еще раз дернулся в кресле, чтобы хоть болью перебить безысходность, которая им овладела полностью. Но привязали его крепко, прочно, пожалуй, что и со знанием дела."
"— Не надо тревожить рану, Петр Алексеевич, не надо, больно ведь… — Константин снова заулыбался.
И тут еще одна догадка осенила Щербатова:
— И с Татьяной, подсунув ей дневник, вы тоже специально подстроили?
— Разумеется.
