– А то! – Маленький вышел из комнаты, взял у нее плащ и повесил в шкаф. – У тебя там такой борщец в кастрюльке, что мертвый встал бы поесть. И не лень же тебе такое выстряпывать!
– Привычка свыше нам дана, – засмеялась Анна.
Продолжение – про то, что «замена счастию она», – она опустила.
Матвей не только поел, но и искупался – темные волосы были мокрыми, – переоделся в свои старые, чуть ли не школьные еще, драные джинсы и блаженствовал с книжкой на диване в гостиной. Впрочем, достаточно было Анне тоже переодеться, умыться и усесться рядом с ним в кресло, чтобы она поняла, что блаженство это только внешнее и даже отчасти показное – для нее.
На самом деле он был неспокоен, и этого трудно было не заметить, во всяком случае, ей.
Тревога снова шевельнулась у нее в душе. Хотя прошло уже две недели и тот человек больше не звонил, но ведь это ей не звонил, а Матвею, может быть, и звонил. А может быть, не звонил и ему, но ведь неизвестно еще, что лучше…
«Если в ближайшие пять минут сам ничего об этом не скажет – спрошу, – решила Анна.
– Начнет врать, сразу ведь пойму».
– Ма, спросить можно? – вдруг поинтересовался Матвей.
– Обращайтесь, товарищ Ермолов, – улыбнулась она. – Что это ты как в армии?
– Да так… Слушай, а что это значит? – Он полистал книгу, которая лежала у него на животе, и прочитал:"
"Есть женщины, сырой земле родные.И каждый шаг их – гулкое рыданье,Сопровождать воскресших и впервыеПриветствовать умерших – их призванье.И ласки требовать от них преступно,И расставаться с ними непосильно…– Ну, и что же тебе непонятно? – Анна снова не сдержала улыбку.
– Так ничего не понятно. Разве бывают такие женщины? – спросил Матвей.
– Конечно, – подтвердила она. – Думаешь, Мандельштам их выдумал?
– Например?
– Например, твоя бабушка.
– Антоша? – удивился Матвей. – Что-то я ничего такого не замечал.
– Ты и не мог замечать. – Анна наклонилась и чмокнула его в нос. – Ты мальчик ясный, у тебя пока вся жизнь как на ладони. А что не на ладони, того ты и не замечаешь.
Но, поверь мне, это именно про нее написано. Просто точь-в-точь. Я тоже этого не понимала, когда маленькая была, – добавила она, чтобы ребенок не обиделся.
Но Матвей, кажется, и не думал обижаться. Он вообще не обижался на нее, разве что когда был совсем маленьким и она запрещала ему что-нибудь настолько категорически, что даже он, со всем его упрямством, не мог противоречить. Но подобных запретов было до того мало, что, можно считать, и вовсе не было.
