Это ненормально, Анечка, я не могу спокойно смотреть на такое твое преображение!
Аня слушала маму и впервые в жизни не понимала, о чем она говорит. Какая насыщенная жизнь, какие самостоятельные интересы? Все, что могло насыщать ее жизнь, заключалось только в Сергее, и этого «всего» было так много, что хватило бы на десять жизней! Она не понимала, как могла жить в тусклом, не расцвеченном чувствами мире, в котором не было его, и никакие дела и интересы не казались ей важнее ежедневных с ним встреч.
Но объяснить все это родителям было невозможно, тем более что Аня однажды услышала, как папа добродушным, хотя и несколько растерянным тоном увещевал маму:
– Олечка, ну не надо так убиваться.
Первая любовь, ребенок увлечен, это естественно. Но ей ведь шестнадцать лет, у нее таких Сергеев еще десяток сменится.
И как было им объяснить, что никаких «таких» не будет, потому что таких, как он, больше нет?
Но познакомить с ним родителей было все-таки необходимо, и Аня радовалась, что это наконец произойдет в день ее рождения.
– Ты же не собирался никуда уезжать, – растерянно повторила она.
– Я только сегодня утром об этом узнал. – Лицо у него было сердитое. – И отложить нельзя. Вчера старушка одна умерла, в какой-то деревне под Лебедянью. Мама там в эвакуации была в войну, у старушки этой жила. И вроде бы, по каким-то непроверенным слухам, в том самом доме, в котором мой прапрадед до революции жил. Бред какой-то… Мама к ней с тех пор один раз только и ездила, лет пятнадцать назад, а я про нее и вообще ничего не знал.
А тут вдруг сегодня утром телеграмма приходит: умерла ваша старушка, дом вам завещала, ну так вы ее и хороните. Черт знает что! Не сердись на меня, Анюта, – сказал он и накрыл ее руку своей.
Аня комкала бумажную салфетку, пальцы у нее вздрагивали, и, конечно, Сергей это заметил. Он замечал все, что с нею происходило, и всегда отвечал на происходящее, и всегда как-то неожиданно. Сейчас он ответил на ее расстроенный жест совсем просто – и Аня успокоилась сразу же, как только почувствовала, какая твердая у него ладонь.
– Я не сержусь, – вздохнула она. – Просто мне грустно.
Это слово совсем не объясняло того, что она на самом деле чувствовала. Но не могла же она сказать: «Сколько тебя не будет – три дня, четыре? Я в первый же день от тоски умру».
Сергей всегда целовал ее сразу, как только они встречались – у выхода из метро, на ступеньках кафе «Лира», в университетском парке на Ленгорах, – сразу и везде.
