Наш гость, которого Пелагея назвала Васильичем, от всех увиденных мною местных разительно отличался. Среднего роста, крепкий, мощный. Лет – как мне, или постарше. На голове он имел, не поверите, шляпу, которую снял, войдя в дом. Поверх рубахи – шерстяной, наверное, кафтан, как это называется-то вообще? Кафтан чёрный, обшлаги рукавов серые, а пуговицы так и блестят на солнце, такие круглые, как шарики. И накладные петли из тесьмы, чтоб те пуговицы застёгивать. На шею он привязал шарф ли, шейный платок – не знаю я, как это правильно назвать.
А широкие штаны уходили в хорошие кожаные сапоги – повыше колен. На ремне имелась добротная кожаная сумка.
И над всем этим великолепием сверкали серые, как сегодняшнее озеро, глаза под кустистыми бровями, а губы терялись в буйных, по аккуратно подстриженных усах и бороде. Светлые кудри обрамляли пробивающуюся лысину."
"- Приветствую наших уважаемых гостей, - поклонился он, вот прямо поклонился. – Фамилия моя Васильчиков, звать Демьяном, Васильевым сыном.
Человек я торговый, дома бываю нечасто, летом так особенно. Но лето, оно ж такое, сегодня ещё есть, а завтра, глядишь, и кончилось, потому – нужно спешить. Даст бог – завтра подниму парус снова.
Ага, вот так. Местный торговец, значит. С кем тут, интересно, можно торговать, и чем?
- Это барыня, Женевьевой зовут. Её ближняя – Марьюшка, а кто такова Трезонка, я тебе, Васильич, не скажу, потому что сама не знаю, - говорила Пелагея, разливая по мискам уху.
- Рад знакомству, матушка-барыня, - кивнул тот с улыбкой.
Шляпу свою он положил на пустую лавку у окна, а сам уселся за стол и с поклоном принял у Пелагеи миску с ухой, а у Меланьи – хлеб.
- Взаимно, - кивнула я.
Чуть было не протянула ему руку, как всегда в прежней жизни делала, но тормознула, подумала – наверное, он к такому не привык, и руки женщинам не пожимает.
- А по батюшке тебя, матушка-барыня, как прозывать? – поинтересовался купец, щедро посыпая уху в миске мелко порезанным зелёным луком.
Я подвисла.
Ясен пень, что я по отчеству Ивановна, но здесь-то как это будет выглядеть?
Видимо, Марья по-своему истолковала моё замешательство.
- Отец госпожи – граф де Рьен, его крещёное имя – Жан.
- Иоанн, значит, - кивнул купец. – Женевьева Ивановна, значится. А ты, сударыня? – глянул он на Марьюшку.
- Жаком моего отца звали, - пробормотала она, опустив взгляд в тарелку.
- Иаковом, значит, - удовлетворённо кивнул он.
- Будешь Марья Яковлевна, - усмехнулась я.
