Две пары зимних ботинок стояли под зеркалом, и трудно было определить, какие принадлежат мужественной матери, а какие женственному сыну. Ибо вышедший в гостиную Лейкин выглядел весьма экзотично. В пестрой шелковой рубашке, бархатных штанах, и с какой-то веткой в руке. На ногтях маникюр, на ветке красные ягоды. А на подбородке острый клинышек жестких волос, похожий на жирную черную кляксу.
- Леха? Ты?
- Я же тебе звонил.
- Да. Помню. Проходи в мою комнату. Я тебе что-то покажу.
«Господи, боже мой!» – с ужасом подумал Леонидов.
– «А вдруг он и, правда, того? Нестандартной ориентации? Надо было Барышева к нему послать! Барышев, по крайней мере, краси-ивый!»
Показал же ему Лейкин в своей комнате какой-то глиняный горшок, в котором торчали две кривые ветки:
- Вот.
- Что это?
- Икебана. Творю. Ты же интересовался. Я, знаешь, увлекаюсь иногда. Ну и как тебе?
Алексей глянул на это безобразие, стараясь не кривиться. Вообще-то, он не чужд был искусству. И даже к авангардизму относился с пониманием: надо, так надо.
Но Лейкинский шедевр не понял. И осторожно сказал:
- Нормально.
- Ты не понимаешь. Тут главное – это правильная расстановка. Чтобы во всей силе проявилась Великая Мать Природа, которая отражена в каждом изгибе этого маленького шедевра.
Наманикюренным ногтем Лейкин любовно коснулся нароста на одной из веток, напомнившего Алексею лишай. Потом взял линейку, и приложил к ней ветку с красными ягодами:
- Ты понимаешь: основу композиции составляют три ветви, три элемента. Самая длинная «син» символизирует небо, средняя «соэ» – человека, и маленькая «хикаэ» – землю.
«Син» в таком букете должна в полтора раза превышать размер вазы, «соэ» равняться трем четвертям «син», а «хикаэ» - трем четвертям «соэ». И еще угол наклона. Основная ветвь должна быть наклонена вправо под углом 45°, вторая влево под углом 15°, третья так же вправо под углом 75°, и все три ветви наклонены вперед.
Он бормотал непонятные Алексею слова и при этом возился с линейкой, транспортиром, распорками и своими корявыми ветками.
Леонидов уже пожалел о том, что пришел. Он почти начал терять терпение, когда Лейкин закрепил последнюю ветку в вазе и отошел назад, оглядывая композицию:
- Красота, а? Что скажешь?
- А мне? Можно?
- Что можно?
- Чуть-чуть поправить?
- Ну, давай, - слегка ошалел Лейкин."
"«Ну, не убьет же он меня?» - подумал Леонидов и решительно начал обламывать у одной из веток сучки. С особенным наслаждением тот самый, покрытый лишаем.
