Так что единственным выходом из этой деликатной ситуации был тот, на который мне сейчас показывали. И я бочком, чтобы не задеть ревнивца, вышел на лестничную площадку.
– Я еще начальству вашему сообщу! – пригрозил мне хозяин квартиры и громко захлопнул за мной дверь.
Все бы ничего, но на лестничной площадке я столкнулся с Лопаткиным.
– Что там за шум? – спросил он, искоса глядя на меня.
– А когда начальству сообщат, тогда и узнаешь, – огрызнулся я.
– Опять напортачил?
– Опять?! – возмущенно вытаращился я на капитана.
– Когда я что-то напортачил?
– Ну, не знаю... – сконфузился Лопаткин. – Просто подумал...
– Что ты подумал? – горячечно наседал я.
– Ну, не зря же тебя с должности сняли.
– Сняли?! Чтобы снять, сначала поставить надо... И вообще, пошел ты знаешь куда?
Это был самый настоящий нервный срыв. Махнув рукой на все, я самовольно отправился домой, но по пути заглянул в бар, где заказал бокал коньяку, затем двойной виски...
Что было потом, я не запомнил. Но утром проснулся у себя дома. Пусть и в одежде, но на своем диване.
Голова трещала по швам, во рту – пустыня, орошенная верблюжьей мочой, дышалось тяжело, грудная клетка жалась к позвоночнику, как будто по ней всю ночь топтался слон. Зато кобура с «ПММ» была при мне. И это не могло не радовать. Одно дело – послать всех в дальние края, и совсем другое – самому отравиться туда по приговору суда за утрату оружия.
На всякий случай я достал из пистолета обойму, сосчитал патроны, все двенадцать штук. И еще ствол понюхал, не пахнет ли свежим пороховым дымом.
Все нормально. Похоже, я вчера не проказничал. Тихо накачался и на полном автопилоте отправился домой.
Я тоскливо глянул на циферблат своего будильника. Один рисованный гномик в красном колпаке тянулся к большой стрелке, другой – к тонкой и длинной. Четверть восьмого утра. Давно уже пора собираться на службу. Но я, кажется, махнул на нее рукой. Или только кажется?..
Я лег на спину, скрестив на затылке руки, закрыл глаза. Очень хотелось спать, но заснуть я не смог. Чувство вины не давало покоя.
И с места преступления самовольно ушел, и набрался до полной анестезии... Может, я имел на это какое-то право, но тяжесть вины давила на меня, лишила сна. Но и на службу я идти не должен. Хотя бы потому, что никому там не нужен. Или нужен, но исключительно в качестве рабсилы и мальчика для битья... Нет уж, хватит с меня! Сегодня никуда не пойду! Пусть начальство осознает всю глубину нанесенного мне оскорбления...
Нет, не пойду я на службу.
