Он чуть не сбил ее? Я не знал! Представляю ее с огромным животом, тоненькие стройные ножки в туфельках, которые заливают воды…И перепуганные глазенки. Бирюзовые как кипрское море…
А потом его любовь, ее отчуждение. Его смех, попытки расшевелить понравившуюся девушку, молодую маму, у которой вместо сердца – выжженная пустыня.
И первые ростки ее нежности к нему. И тот момент, когда Зоя поняла, что…
Чёрт, как же больно было слушать! Но я понимал, что я должен.
Ей это нужно!
Я нужен ей…
Хотя бы для этого.
Возвращаемся домой.
И между нами снова стена.
Моя мама прилетает. Без предупреждения. Она знает, что у меня живет Зоя. Я не могу не пустить маму в дом. Но вижу глаза Зои и мне физически плохо."
"Мама хочет просить прощения. Зоя слушает ее. Принимает все.
Но я ощущаю ту боль, которую чувствует мой Светлячок и мне тоже больно.
- Зачем ты приехала мама?
- Я хотела как лучше, сынок.
- Нужно было предупредить.
- Я боялась.
- Чего?
- Что ты скажешь – не приезжай. – она плачет, вытирает слезы, я смотрю на морщинистые щеки, осознавая, как сильно она постарела за эти годы.
Ведь она совсем молодая! Мне тридцать пять. Мама родила меня, когда ей было всего восемнадцать. Ей пятьдесят три! А выглядит она намного старше… мама Зои, которой сейчас не больше сорока пяти смотрится как дочь моей мамы.
Понимаю, что я ужасный сын. Я плохо забочусь о ней. Я должен быть рядом, мне нельзя было отпускать ее от себя.
Обнимаю маму, вижу Зою – она стоит в дверном проеме.
Делает шаг к нам, смотрит на меня, закусывает губу, подходит и… обнимает меня и мою маму.
Мама обнимает Зою, плачет, начинает говорить что-то на родном языке, я пытаюсь успокоить ее.
- Тамерлан, попроси Хосию принести нам чаю, пожалуйста? Мы побудем тут. И мед. И ее пирожки.
Меня выставляют вон. Я понимаю.
Зоя и мама долго разговаривают. Мама выходит ко мне позже спокойная, счастливая. Даже помолодевшая.
Но почему-то с этого дня в доме для меня – ад.
Мне нет там места.
Я чувствую себя лишним.
О том, что у нас с Зоей было в Сочи я даже мечтать не могу.
Эта страница как будто снова закрыта. Ее нет как не было.
Не было жарких объятий, аромата разгорячённой кожи, всхлипов, звуков поцелуев, сладкого томления плоти, ядерных взрывов наслаждения.
Не было.
И даже тех спокойный и нежных объятий, той ночью, после моего заплыва – их как будто тоже не было.
У меня в доме живет моя семья – моя чужая семья. Они сами по себе, а я сам.
