Об этом свидетельствовало и расположение роскошных венских стульев, просившихся называться полукреслами: они стояли у стола для совещаний так, как будто их выравнивали по нитке; на столе не было чашек – генерал всегда предлагал кофе или чай.
Проводив гостей, он наверняка моет руки, придирчиво оглядывая себе в зеркало.
Верестников устроился в кресле, бросив ногу на ногу, и только сейчас стал прислушиваться… Да, визуально кабинет не претерпел изменений, но что-то поменялось в общем фоне, в котором всегда царил покой и порядок.
А сейчас… Точно. Верестников поднялся с кресла и уже стоя, словно ему так было удобней, прислушался. Прошло всего несколько секунд, и он нашел причину своего беспокойства. Музыка. В комнате шефа негромко играла музыка. У него сложилось впечатление, что он попал в квартиру своего соседа-пенсионера, который вставал с гимном, умывался под музыку и новости «Маяка». Этот фон, знакомый с детства и не меняющийся на протяжении многих лет, стал привычным, как свет, как ветер, как дождь в сентябре… Он как-то признался себе, что боится смерти престарелого соседа.
Умрет он, и явится пустота, заполнить которую просто нечем.
Верестников подошел к двери кабинета и постучал. Выждал пару секунд и постучал громче:
– Шеф? Юрий Петрович?
Он толкнул дверь и застыл на пороге. Коротков сидел на кресле точно в середине комнаты. С первого взгляда Верестникову показалось, что у генерала вырезаны губы и нос. Полоски скотча телесного цвета по краям обагрились кровью и окантовали область вокруг рта и носа так, что у Алексея волосы встали дыбом.
На мгновения, которыми отмерялась жизнь генерала, у него отнялись ноги, и он не сразу сообразил, что генералу необходимо оказать помощь, спасти его. Но он не рванул к нему. Вынимая рацию, он подошел степенно, медленно. Глаза у Короткова были такие огромные и налитые кровью, что даже полковник, повидавший всякого, боялся смотреть в них. Он представил себе, как сдергивает с шефа липкую ленту и отпрыгивает в сторону.
И вовремя: изо рта генерала вырывается тугая струя крови и то, что при вскрытии патологоанатом назвал бы завтраком. Он дышит так часто и глубоко, что Верестников перестает беспокоиться за его жизнь. Он бросает в рацию отрывистые фразы и, вооружившись ножом, освобождает шефа от липких пут."
"Он ничего не делал. Не шумел. Но на пороге появилась секретарша с бледным покойницким лицом. Одним округлившимся от страха глазом она вопрошала «что?», а вторым «зачем?».
