Приткнулась тоска, не избавишься. Мысли грустные. Да и откуда им взяться – радостным? Ветер мост так раскачал, смотреть страшно. Ходила, правда, Лена по такому мосту, для нас спиртом разжиться, но полегче же тогда была. А как теперь? Что уж не передумалось мне, что не представилось. Чем бы ни был занят – наряды высылал, беседовал с солдатами, занятия проводил, а Чертов мост из головы не выходил. Даже думал, не провести ли Лену загодя, пока дитя не «постучался». Можно у деда Савелия пожить денек-другой, можно сразу в медпункт.
Но Лена воспротивилась:
– Утихнет, Женя, ветер. Может, утихнет.
Но ветер не утихал. Гнал низкие темные тучи, хлестался дождем и будто слизывал с сопок и островов зимний снег. Радоваться бы им, освобожденным от зимнего плена, только нет, хмурятся темные скалы, неуютно им на ветру. Зябко. Смотрю я на них, и мне тоже зябко становится. А Лена и вовсе скуксилась. Ждет тишины. Солнышка ждет. Мог бы, расшвырял вот эти свинцовые тучи, пусть ласкает солнце истерзанные ветрами сопки, пусть морошка выклевывается, пусть ромашковая поляна расцветает.
И Лена радовалась бы цветам. Нарвал бы ей охапку целую. Не пожалел. А осудить, никто бы не осудил. Такое событие.
Вздрогнул дом от налетевшего заряда, еще мрачней все вокруг стало, словно наступило солнечное затмение. Запуталась в дождевом заряде мечта о тепле, не может вырваться. Так и унеслась в неведомые дали. Пронесся заряд, и снова монотонно забарабанил дождь. Подошел я к этажерке с книгами, чтобы выбрать книгу по настроению, да почитать вслух.
Отвлечь Лену от грустных мыслей. Но она, поняв, видимо, мое намерение, сказала тихо, испуганно:
– Не нужно. Нам идти пора.
Заметался я, словно ошпаренный. Пальто ей несу, шаль, валенки. Смотрит она на меня и улыбается. Грустно. Сочувственно.
– Пальто разве застегнешь? В полушубке твоем придется идти.
И верно. Несу полушубок. Подаю. А она сидит бледная-бледная. Губы закусила. И пот на лбу.
– Что с тобой, Лена?! Что?!
Молчит. Лишь минуты две спустя отошла.
Румянец во всю щеку. И улыбка грустная-грустная. Боится. Не меньше меня.
– Пошли, – говорит, поднимаясь и надевая шаль. И после паузы: – Так и не стих шторм. Я ждала. Загадала.
Как человек может сам себе усложнить жизнь? Понимаем ведь и она, и я, что гадание все это – глупость самая настоящая, но вот загадала, а не сбылось, и станет теперь ожидать чего-то неприятного, думать, что роды могут пройти неудачно. И мне прилипнут, как банный лист, эти же мысли.