«Подумать только, мой племянник — священник, и вдобавок блестящий проповедник. Мы довольны, что отдали приход ему, хотя желающих занять это место было немало». Матушка не устает это повторять.
— Я очень признателен, — рассеянно обронил Адам.
Он испытывал искреннюю благодарность и знал, что это чувство не оставит его никогда. Но в последнее время Силвейн особенно остро ощущал, что респектабельность тяжелым ярмом давит ему на шею.
Кузены немного помолчали, думая каждый о своем.
— Хочешь знать самое худшее, Колин? — заговорил наконец Адам.
— Я солгал.
Колин недоверчиво прищурился.
— Я терпеть не могу имбирный пирог.
На мгновение в кухне повисла тишина.
— Вот и прекрасно, — невозмутимо отозвался Колин. — Тогда я избавлю тебя от него. — Он придвинул к себе корзинку.
Адама охватило абсурдное желание отнять пирог. Но вместо этого он положил в карман пять фунтов, решив отдать их в церковный фонд.
— Расскажешь потом, съедобен ли он, чтобы я мог передать твои слова графине."
"— Непременно.
И еще, чуть не забыл. Тебе тут принесли кое-что. — Он указал на перевязанный бечевкой сверток, лежавший на серванте. — Посылка от миссис Снит. Наверняка подарок ее племянницы.
Адам развязал бечевку и развернул бумагу. Внутри лежала новенькая вышитая подушка. Посередине в изящной виньетке из васильков красовалась надпись: «Возлюби ближнего своего».
На следующее утро на окраине Пеннироял-Грин показалось старомодное ландо миссис Снит, в котором восседала эта почтенная леди вместе с Евой, мисс Эми Питни и мисс Джозефиной Чаринг.
Коляска миновала женский пансион мисс Мариетты Эндикотт и цыганский табор, выехала на изрезанную колеями дорогу, а затем повернула в сторону небольшой долины.
Три женщины устроились напротив графини Уэррен, сидевшей в одиночестве рядом с корзинкой печенья, купленного за десять фунтов. Она так и не попробовала «божественную выпечку» миссис Лэнгфорд. Ева подозревала, что семейство О’Флаэрти найдет печенью лучшее применение.
Ландо остановилось напротив развалюхи, которую только оптимист мог назвать домом. Если бы не дым, поднимавшийся из печной трубы, Ева приняла бы жилище О’Флаэрти за стог сена. Ей пришло в голову, что дом, должно быть, построили вскоре после того, как Вильгельм Завоеватель высадился со своим войском в Англии. С тех пор лачуга почти не изменилась, разве что добавилась труба да несколько окон. Соломенная крыша выглядела так, будто страдала чесоткой.
