Вы сложная… Удивительная… неповторимая… бесстрашная… забавная… сильная… умная… преданная… любящая. — С каждой встречей он открывал в Еве что-то новое, непознанное. Он мог бы говорить о ней бесконечно. Слова рвались из его сердца. Чудесная. Прекрасная. Опасная. Необыкновенная. Моя. Адам не решался произнести их вслух, но они пронизывали каждую его фразу.
Подобно художнику, он точными, смелыми мазками рисовал ее портрет. Ева слушала его, затаив дыхание и смущенно опустив глаза.
— Я так рада, что вы пришли. — Голос ее осекся.
«Ничто не могло бы удержать меня». Адам понимал, что противиться неизбежности бессмысленно. Он принадлежал Еве всем сердцем, всей душой.
Он молча кивнул, не в силах заговорить, задыхаясь от переполнявших чувств.
Взгляд Евы скользнул по его руке, по пальцам, где остались незажившие ссадины от удара, которым он уложил Хейнсворта.
— Ох, Адам. — Мягко взяв пастора за руку, она сжала его ладонь. Дыхание преподобного прервалось. Время замедлилось, потекло густым шелковистым потоком. — Я не хочу, чтобы вы снова поранились из-за меня.
Я… — Графиня неожиданно замолчала. — Мне невыносима мысль, что вы страдаете.
Ева подняла глаза. Она казалась подавленной, почти испуганной своим признанием. Кожа на ее щеках натянулась, лицо застыло.
— Ева, — хрипло прошептал Адам. — Айви.
Он погрузил пальцы в ее пышные волосы, чувствуя, что тонет, опускается все глубже и глубже, безвозвратно, неотвратимо. Он наклонился вперед, мягко запрокинув голову Евы, и, измученный нестерпимой иссушающей жаждой, впился в ее губы.
Исступленная страсть полыхала в нем, тихая нежность и мягкость сгорали в ее пламени.
У Евы вырвался вздох, по спине пробежала дрожь. Этого мгновения она ждала всю жизнь, быть может, даже не зная того. В больших руках Адама она чувствовала себя хрупкой фарфоровой статуэткой. Жаркие губы, ненасытный язык Адама завладели губами графини, подчиняя себе ее волю. Страстное желание, которому невозможно противиться, захлестнуло Еву. Смутное чувство опасности вспыхнуло было и тотчас погасло.
Слишком поздно — она уже переступила черту. Оставалось лишь уступить, покориться этой необоримой силе. Отдаться чувству бездумно, безвозвратно. Этот мужчина был предназначен ей судьбой.
Ева и представить не могла, что поцелуй способен одурманить, как опиум. Изумленная, испуганная, она нетерпеливо потянулась к Адаму, чтобы снова пережить это чувство: касание губ, сплетение языков, жадное волнующее узнавание.
Адам глухо застонал, его тело налилось огнем.
