— Но она очень милая, мама, и любит собак, а еще она сказала, что собаки-мальчики считают собак-девочек кра…
Женщина схватила сына за руку, резко дернула и потащила за собой. Он было заартачился, но неохотно поплелся за матерью, жалобно бормоча что-то невнятное.
— Потому что я твоя мать, и ты будешь делать так, как я скажу, не задавая вопросов, вот почему, — донеслось до ушей Евы. — Просто она не нашего поля ягода, Пол.
Тоже мне, ходячая добродетель! Какое потрясающее самодовольство! Жалкая лицемерка.
Ева стояла, не в силах пошевелиться.
Тело налилось тяжестью, окаменело.
Когда-то подобные шпильки легко и весело отскакивали от нее, точно золотые гинеи, брошенные на игорный стол. Долгие годы ничто не могло ее задеть. Ева перекраивала этот мир по своему образцу, он был для нее податливым воском, на котором она оставляла свой оттиск.
Она вдруг почувствовала, что судорожно прижимает ладонь к груди, к изящной застежке роскошной бархатной накидки — одного из последних подарков графа (он обожал осыпать ее дарами).
Пальцы стиснули бархат, будто зажимая рану от стрелы, пробившей грудь.
Ева безвольно уронила руку.
— И не такая уж она красавица, Поли, — послышалось из-за холма.
Ева ожидала услышать нечто подобное, а потому лишь тихонько фыркнула в ответ.
Мгновение спустя она стряхнула с себя унизительное оцепенение. Затем дерзко вскинула голову, скорчила рожицу и показала язык вслед удаляющейся паре.
Круто повернувшись на каблуках, она едва не уткнулась лицом в грудь мужчине, взбиравшемуся на холм позади нее.
Глава 3
Ева сдавленно вскрикнула и отпрыгнула, испуганно прижимая ладонь к сердцу.
— Милосердная Мария, Матерь Божья! Где это видано, подкрадываться тайком, точно кошка! Ах ты здоровенный чертов…
Она осеклась.
Сочный ирландский выговор, долго дремавший, но живой и невредимый, вырвался наконец на свободу, улучив момент, когда Еву застигли врасплох. «Здоровенный чертов…» — прокатилось эхо над холмами.
Ох, какой позор.
Еве захотелось зажмуриться и провалиться сквозь землю.
Как можно глубже. Вместо этого она заставила себя вздернуть подбородок и посмотреть на путника, оказавшегося не кем иным, как преподобным Адамом Силвейном.
Он выглядел невозмутимым. Если не считать глаз, в которых плясали огоньки озорного, откровенно нехристианского веселья.
Одна из лошадей тихонько заржала, разорвав затянувшуюся тишину.
«Будьте джентльменом, — безмолвно взмолилась Ева. — Оставьте все как есть. Притворитесь, будто ничего не слышали».
