Когда Ольга вышла к воротам, тела Гюнтера возле них уже не было, а кровавое пятно засыпали свежим снегом. Порядок и красота.
Всю дорогу ехали молча, хоть Ольга и чувствовала, что у Ефима есть вопросы касательно ее поведения у ворот. Он видел, как она разговаривала с солдатом, видел, как осматривала мертвое тело, но он не понимал, зачем ей, старой женщине, все это надо. Если спросит, придется заглянуть ему в глаза. С ним проблем не окажется – была уверена Ольга. А еще она была уверена, что он хороший человек. Хороший человек, попавший в плохие обстоятельства.
Почти как она сама.
На похороны Зоси пришло все село. Немногочисленные мужики хмурились, курили в сторонке, разговаривали вполголоса. Бабы плакали, некоторые беззвучно, другие в голос. Зося лежала в гробу, укрытая по самый подбородок. На фоне ее неестественно белого лица рыжие кудри казались чем-то инородным, слишком ярким, слишком праздничным.
Ольга вышла из толпы, когда на крышку гроба полетели первые комья мерзлой земли. Ей нужно возвращаться, фрау Ирма ценит пунктуальных людей.
…Этот человек стоял в стороне. Нет, не стоял, прятался за старым надгробием, не хотел, чтобы его заметили и узнали. Вот только Ольга и заметила, и узнала. Она направилась к человеку быстрым, решительным шагом, не оставляя возможности скрыться из виду. Впрочем, он и не собирался. Он прятался от других, но дожидался ее.
– Здравствуй, Григорий, – сказала она, поравнявшись с ним, всматриваясь в его лицо.
От того Гринечки, которого она знала, не осталось почти ничего.
Он похудел, заматерел, зарос бородой по самые глаза. И только глаза оставались прежними – ярко-голубыми, как июльское небо. Наверное, именно в эти глаза и влюбилась бедная Зося…
– Здравствуйте, тетя Оля. – Григорий хотел было ее обнять, но спрятал руки в карманы пальто. – Выходит, не успел я, да?
– Не успел. – Она сама взяла его под руку, потянула прочь, подальше от любопытных глаз.
– Нам нужно поговорить, тетя Оля. – Гриня последовал за ней послушно, как бычок на веревочке. Это было так непохоже на того Гриню, которого они все знали.
Тот Гриня был обаятельным проходимцем, весельчаком и балагуром. Тот Гриня никому не позволил бы собой управлять. А этот брел следом, смотрел себе под ноги, молчал.
Они остановились за старой часовней, встали друг напротив друга.
– Значит, ты жив. – Ольга смотрела на него с жалостью.
– Значит, жив. Я фартовый, тетя Оля. Вы же знаете. – Григорий помолчал немного, а потом добавил: – Когда тюрьму разбомбили, меня ранило.
