Наверное, у Зоси его тоже такая осталась…
Сделалось вдруг тошно, в глазах защипало. Григорий шмыгнул носом, одернул на упыре рубаху. Потом! Нельзя сейчас раскисать. Сейчас ясно одно: тетя Оля была права, упыря можно убить, пронзив сердце. И голову, наверное, можно срубить. Но фон Клейст не стал. Почему не стал? Потому что не знал, как нужно управляться с упырями? Или чтобы не привлекать лишнего внимания? Скорее, второе. Теперь на мертвого Гюнтера можно списать все убийства в округе. Сошел, дескать, Гюнтер с ума или связался с партизанами.
Вот тебе показательная казнь! Вот он, бравый бригаденфюрер СС, отловил и лично истребил заразу! Теперь и чужие, и свои станут бояться еще сильнее. Теперь за территорию без лишней надобности ни один фриц ночью носа не высунет. А ему, Григорию, нужно проверить еще кое-что. С Зосей и девочками не смог, не поднялась рука, а сейчас нужно.
Сделав глубокий вдох, он потянул синюю губу покойника вверх, посмотрел на зубы. На первый взгляд, зубы как зубы – крепкие, желтые от никотина.
Вот только клыки… Не такие длинные, как у волка, но и не человечьи. Торчат из белесой, порванной десны острыми костяными осколками, словно бы только выросли. Словно бы еще и не доросли до конца. Как у младенчика, у которого режутся молочные зубки. Да только Гюнтер не младенчик, а зубки не молочные, а… кровавые.
Григорий отступил, вытер руки о снег, потом плеснул на ладони бензина из канистры, потер с остервенением. Дальше работал, уже не думая, как заведенный.
Обложил упыря ветками, полил бензином, чиркнул спичкой.
Упырь занялся быстро, словно был не из плоти и крови, а из соломы.
Полыхал костер. Григорий все ждал, когда же запахнет паленой плотью, приготовился бороться с тошнотой. Да только не запахло, как будто масленичное пугало жег, а не Божью тварь. Или точно не Божью?..
Пока костер горел, Григорий стоял неподалеку. Он должен был убедиться, что дело сделано. И прибраться нужно. Вдруг кто-то из местных сунется в лощину.
Или, еще хуже, дети! Нет, нужно прибраться, закопать все, что останется от упыря.
Вот только сгорело все дотла. В горстке дымящегося пепла лишь тускло поблескивала металлическая пуговица. Не осталось даже костей. Бывает же такое.
Перед тем, как вернуться в усадьбу, Григорий спустился к Гремучему ручью, каблуком разбил тонкий весенний лед, умылся ледяной водой. Отпустило. Не сильно, но хоть дышать получалось полной грудью, а дальше как-нибудь.
