Между ними велась настоящая позиционная война; Найджел даже придумал специальную систему перепроверки гранок – главным образом для того, чтобы помешать Инглу протаскивать свои варианты.
– Знаешь, что меня поражает? То, как ты умудряешься все это так долго в себе хранить.
– Хранить? Что хранить?
– Да вот это. Священный огонь. Война с немцами кончилась, а ты выдаешь подписи к фотографиям, словно на дворе еще сороковой год.
– Ты меня разыгрываешь, что ли?
– Нет. Просто мне кажется, вряд ли твой пыл, так увлекавший читателей в начале войны, уместен в издании, посвященном ее концу.
Эта тема умерла. Публике наскучили статьи, фотографии, выставки, фильмы о войне. Мы выпускаем нашу продукцию потому только, что ряд министерств никак не может побороть пристрастия к саморекламе. Пристрастия, которое, должен со всей самокритичностью признать, мы же сами в них и пробудили. А может, они просто не могут выдержать, чтобы еще сотня тонн бумаги не была выброшена на ветер, как уж это заведено у чиновников. И… О чем это я?
– Не дай Бог, Джимми услышит, что ты такое тут говоришь, – хихикнул Брайан.
– Но давай серьезно… Если ты имеешь в виду, почему я по-прежнему отдаю этому делу все силы, в то время как речь идет только о том, чтобы использовать оставшуюся бумагу… кстати, весьма неуклюжая метафора! Ну так вот: могу сказать тебе, что мне просто нравится писать. Писать вообще, что угодно…
Ингл произнес это задумчиво, прислушиваясь к себе, что совершенно не походило на его обычные, быстрые и торопливые, высказывания.
На сердце у Найджела потеплело. Ему уже не хотелось держаться с этим маленьким человечком официально.
– А еще потому, что ты долго пытался попасть в армию, но каждый раз получал отказ по здоровью и в конце концов решил, что тебе ничего другого не остается, как загонять себя до смерти на ниве пропаганды.
Как истый англичанин, Брайан Ингл на какой-то миг окаменел, придя в смущение от такого интимного тона. Затем неожиданно растаял:
– А, вздор! То же самое можно сказать про каждого из нас.
Нет, если уж говорить начистоту, у меня есть все, что нужно писателю, кроме главного – воображения. Любопытство, наблюдательность, трудолюбие, духовный настрой – все атрибуты налицо. Но я не умею придумывать. Поэтому я стал критиком, книжным обозревателем. А теперь сочиняю подписи под фотографиями: они дают мне идеи, будят фантазию. Мне остается только пройтись по канве разноцветными нитками.
Будь Найджел способен смущаться, теперь наступила бы его очередь.
