Я приехал, отснял, не вникая… Главное, бассейн-то внутренний, искусственный. Там и шторма быть не может…
— Шел бы ты домой, — говорю.
— Подожди, главное даже не это. Мне рассказывали, чем дело кончилось. Водолазы челюсть тогда нашли. Мироненко счастлив до упора. Тащит их в кабак. Заказывает водки. Кирнули. Мироненко начал всем свою челюсть демонстрировать. Спасибо, говорит, ребята выручили, нашли. Орлы, говорит, передовики, стахановцы… За одним столиком челюсть разглядывают, за другим… Швейцар подошел взглянуть… Тромбонист из ансамбля… Официантки головами качают… А Мироненко шестую бутылку давит с водолазами.
Хватился, нету челюсти, увели. Кричит: «Верните, гады!» Разве найдешь… Тут и водолазы не помогут…
— Ладно, — говорю, — мне пора…
В родильный дом ехать не хотелось. Больничная атмосфера на меня удручающе действует. Одни фикусы чего стоят…
Захожу в отдел к Марине. Слышу:
— А, это ты… Прости, работы много.
— Что-нибудь случилось?
— Что могло случиться? Дела…
— Что еще за дела?
— Юбилей и все такое.
Мы же люди серые, романов не пишем…
— Чего ты злишься?
— А чего мне радоваться? Ты куда-то исчезаешь. То безумная любовь, то неделю шляешься…
— Что значит — шляешься?! Я был в командировке на Сааремаа. Меня в гостинице клопы покусали…
— Это не клопы, — подозрительно сощурилась Марина, — это бабы. Отвратительные, грязные шлюхи. И чего они к тебе лезут? Вечно без денег, вечно с похмелья… Удивляюсь, как ты до сих пор не заразился…
— Чем можно заразиться у клопа?
— Ты хоть не врал бы! Кто эта рыжая, вертлявая дылда? Я тебя утром из автобуса видела…
— Это не рыжая, вертлявая дылда.
Это — поэт-метафизик Владимир Эрль. У него такая прическа…
Вдруг я понял, что она сейчас заплачет. А плакала Марина отчаянно, горько, вскрикивая и не щадя себя. Как актриса после спектакля…
— Прошу тебя, успокойся. Все будет хорошо. Все знают, что я к тебе привязан…
Марина достала крошечный розовый платочек, вытерла глаза. Заговорила спокойнее:
— Ты можешь быть серьезным?
— Конечно.
— Не уверена. Ты совершенно безответственный… Как жаворонок… У тебя нет адреса, нет имущества, нет цели… Нет глубоких привязанностей. Я — лишь случайная точка в пространстве. А мне уже под сорок. И я должна как-то устраивать свою жизнь.
— Мне тоже под сорок. Вернее — за тридцать. И я не понимаю, что значит — устраивать свою жизнь… Ты хочешь выйти замуж? Но что изменится? Что даст этот идиотский штамп? Это лошадиное тавро… Пока мне хорошо, я здесь. А надоест — уйду.
