— Ой нет, не надо… Я вовсе не хотела…
— Ты остаешься на ужин, поняла?
Он помешал в кастрюле суп, пахло вкусно, по-домашнему.
Пока Стюарт заваривал чай, я сидела на стуле, наблюдая, как он насыпает заварку, размешивает, добавляет молоко. Мне было бы спокойнее сделать это самой, чтобы получилось совсем как надо. Одновременно он рассказывал о том, какая сумасшедшая выдалась на работе неделя и как он случайно обнаружил на соседней улице магазинчик, где продаются первоклассные специи.
Я отпила глоток чая.
И как в тот раз, после истории с Робином, я удивилась, что чай у него получился вполне сносный.
Стюарт вытащил из бумажного пакета пару булочек и сунул их в духовку. От тепла, горячего чая и ощущения безопасности меня немного разморило.
— Спасибо еще раз за все эти материалы. Очень интересно, правда.
Он взглянул на меня, как мне показалось, с облегчением:
— Приятно слышать! Ты подумываешь о том, чтобы начать лечение?
— Подумываю. Но трудно вот так взять и начать ни с того ни с сего, понимаешь?
Стюарт выложил на стол тюбик с подсолнечным спредом, поставил маленькие тарелки, разложил ножи, ложки.
— Я знаю.
— Послушай, я ведь не просто так устраиваю эти бесконечные проверки. Так мне спокойнее, лишний раз убедиться, что я в безопасности. А если я не буду проверять, как я могу быть в этом уверена?
— Но разве не лучше было бы проверить только один раз — один раз убедиться, что все в порядке?
— Конечно лучше.
— Ты же сама понимаешь, что, проверяя одно и то же по сто раз, ты просто успокаиваешь свое сознание, — ведь физически ничего за это время измениться не может!
— Что-то я не верю, что терапия поможет исправить ситуацию.
— Но почему бы не попробовать?
Он принес две полных миски супа и поставил на стол, а затем достал из духовки горячие булочки — их ему пришлось нести, перекидывая из руки в руку.
Сел напротив, посмотрел в глаза.
— Спасибо. Ты очень добр.
— Да ну перестань, это просто куриный суп. Ешь!
Он все не отводил взгляда, как будто ждал, что я еще что-нибудь скажу.
Я подумала: наверное, он применяет этот прием со своими больными, сидит вот так молча, пока больной не начнет ерзать на стуле и все выкладывать, лишь бы нарушить молчание. А мне не хотелось ничего говорить. Мне нравилось вот так смотреть на него и молчать.
В конце концов он первый отвел глаза и уставился в тарелку. Щеки его горели. Я мысленно поставила себе жирную «галку» за эту маленькую победу.
