Я невольно улыбнулась:
— Прости меня. Я так долго держала это в себе, нелегко, знаешь ли, вдруг взять да и выложить все, понимаешь?
— Понимаю."
"Я подошла к Стюарту и уселась к нему на колени, вжалась в него, спрятала голову у него под подбородком. А он крепко меня обнял.
— У меня было красное шелковое платье. То самое. Когда мы с ним познакомились, я как раз была в нем. А он… он обожал красный цвет.
Перед глазами у меня мелькнуло мое платье, как чудесно оно облегало фигуру, как шло мне и как мне пришлось купить те милые туфельки ему в тон.
Поначалу мне даже не хотелось снимать его — будь моя воля, я бы все время его носила, так оно мне нравилось.
— Значит, пуговица напомнила тебе о пуговицах на этом платье?
— Да! То есть не просто напомнила! Ты не понимаешь, эта пуговица… она от того самого платья! Я знаю… или… — Я судорожно попыталась воскресить платье в памяти, вспомнить, какого размера были пуговки, сделаны из металла или пластмассы? Абсолютная уверенность сменилась сомнением: а вдруг я ошиблась? Теперь, когда пуговица лежала в уличном мусорном контейнере, я не могла ни в чем удостовериться.
Но одно я знала точно. — Это его почерк, Стюарт. Его мерзкие, извращенные игры. Он засунул пуговицу в карман джинсов, чтобы помучить меня. Чтобы я знала: он вернулся и теперь я никуда от него не денусь.
Стюарт гладил меня по руке, но я почувствовала, что его тело слегка напряглось. Я ожидала, что он скажет: «Успокойся, это всего лишь пуговица», но он сказал другое очень ласковым голосом:
— Может быть, ты сама ее где-то подобрала?
— То есть как это — подобрала? Я что, похожа на человека, который подбирает мусор на улице? Ты подбираешь мусор? Нет? Вот и я не подбираю.
— А может быть, она случайно попала тебе в карман, когда ты стирала джинсы в прачечной? Тот лоскуток был скомкан так, как будто его только что вынули из стиральной машины. Пуговица могла оторваться от чьей-то еще вещи, осталась в барабане. Такое ведь возможно?
— Слушай, ты на чьей стороне?
Я вскочила с его коленей — мне вдруг показалось, что обнимающие меня руки душат, не дают дышать.
Я прошлась по комнате, стараясь унять вновь нарастающий страх и злость. Вместе с паникой росло ощущение полной, абсолютной безвыходности.
— Я не знал, что здесь есть «стороны».
— Заткнись и не строй из себя идиота! — вдруг заорала я.
Он замолчал. Я поняла, что перегнула палку, и мне сразу стало стыдно.
— Прости меня, — сказала я кисло. — Не сердись, ты же видишь — я сама не своя.
