Сама необычность затеи требовала немалых усилий, чтобы убедить авторитетных воров во всех концах Союза — равных среди равных, — выстроить четкую вертикальную структуру власти в уголовном сообществе и самим добровольно подчиниться верхушке узкого круга доверенных лиц. Последнее-то и было самым сложным.
* * *С этим я и решил, оказавшись в Москве, собрать всех знакомых воров. Повод нашелся сразу — день рождения Бобра, старейшего из оставшихся на воле урок. Я знал его еще с Тобольского централа, и оба мы испытывали друг к другу уважение, так что трений и недопонимания между нами не возникло и теперь.
Бобер просьбу использовать в качестве повода для сходки собственный день рождения выслушал с усмешкой. Потом потребовал выложить все начистоту. Я рассказал все, о чем думал все эти годы. Бобер, обмозговав мои слова, согласился помочь. Только посоветовал пока не спешить: старорежимная братва могла не сразу все понять. А уж новоявленные беспредельщики и вовсе слушать не станут — скорее, объявят «революционерам» войну.
Предварительная наша беседа протекала у сожительницы Бобра на Ордынке. Мы сидели на кухне. На столе стоял необходимый набор: бутылка коньяка, две бутылки водки, батон «Докторской» колбасы, миска соленых огурцов, горка свежих пирожков с Рогожского рынка да еще какая-то закуска.
Был разгар лета. В открытое окно со двора тянуло жаром, но ветерок, хоть и горячий, все равно освежал. Бобер сидел в одной майке. Разрисованное татуировками тело лоснилось от пота. Выпили еще по одной.
Бобер закусил бутербродом с колбасой и широко, раскрыв рот с выступавшими вперед резцами, из-за которых и получил свое погоняло, с аппетитом откусил.
— Ты, Медведь, не лезь поперед батьки в пекло, — веско рокотал он. — Всему свое время. Быстро только кошки плодятся. Дело серьезное, замахнулся ты далеко. Тут можно все разом испортить.
— Так ведь назрело, Бобер, — напирал я. — На улицу вечером скоро уже выйти будет нельзя. Того и гляди, какой-нибудь шкет на тебя с пером полезет, потребует трешник на мороженое.
Бобер дожевал бутерброд, выбил из пачки «Казбека» папиросу и, закурив, задумчиво пустил через ноздри две густые струи дыма.
— Знаешь что… Ты только, не дай бог, не лезь сам в этом большом сходе в главные смотрящие. Ни к чему. Мы лучше вот что сделаем…
Бобер вновь разлил водку по стаканам. Сквозь папиросный дым я видел горящие, все еще живые, несмотря на годы, пронзительные глаза старого законника — и угадывал в его взгляде согласие.
