В лифте Кристина зевает, недовольно кривится.
— Не уверена, что я вообще что-то хочу смотреть, — бурчит с кислым видом. — Мы точно не могли остаться дома?
— Тебе полезно проветриться, — отзывается Алекс.
Крист закатывает глаза, но ничего не отвечает. Выходим в просторный зал, нас встречает запах кофе и выпечки.
Идем вдоль витрин, обсуждаем, кому что нужно. Я смотрю платья, Алекс держит меня под руку. Внезапно в толпе мелькает знакомое лицо.
— Мам? — Кристина замирает. — Мама?..
К нам навстречу шагает Лора — как всегда безупречная, в элегантном пальто.
Она улыбается, но при этом в глазах читается безотчетная тревога.
— Здравствуй, родная, — говорит она ласково. И немного жалостливо. — Мы можем поговорить?
Кристина останавливается как вкопанная. Губы шевелятся, но звука нет. Оборачивается на меня, как будто ждет разрешения. Не на Алекса — на меня.
Лора подходит ближе. Тихо обращается ко мне:
— Привет, Лиза. Ты позволишь мне поговорить с дочкой?"
"Я не знаю, что сказать. Лора, конечно, сука, но смотреть на Крис без боли невозможно.
И почему я должна принимать решение, если рядом ее отец? Обращаюсь к Кристине.
— Иди если хочешь.
Крис кивает, подходит к Лоре. Алекс ничего не говорит, молча смотрит. Лора бросает на него взгляд, в котором нет ничего, кроме… триумфа?
— Ты ведь не возражаешь, правда? — ее губы плывут в змеиной улыбке.
Алекс поднимает брови, поворачивается ко мне и спрашивает по-английски:
— Кто эта женщина? — кивком головы показывая на Лору.
— Это мама Кристины, — включаюсь в игру и тоже отвечаю на английском.
— Мама, мужу Лизы наплевать на то, с кем и куда я иду, можешь мне поверить, — говорит Кристина матери, берет ее за локоть и тянет от нас. — Пойдем выпьем кофе. Лиз, мы тут в кофейне посидим. Я буду тут вас ждать.
Я ей киваю, и мы с Алексом идем к лифтам.
— Я потому и говорю, что надо на людях на английском говорить, — бормочет Алекс, — мало кого можно встретить.
В лифте мы одни, он нажимает на третий. Но лифт пролетает мимо нужного этажа. Алекс нажимает кнопку повторно, жмет на «стоп», бесполезно.
В груди нарастает тревога.
— Он не реагирует, — спокойно произносит он и резко поворачивается ко мне. — Так, малыш, что бы ни случилось, думай в первую очередь о себе, поняла? О себе и о ребенке. О себе и о нем.
Кабина останавливается. Двери открываются, перед нами оказывается технический коридор — бетон, голые провода, шум вентиляции.
Я чувствую холод. Не тот, что от воздуха, а тот, что изнутри.
— Выходите.
