Лучшая лучница Левобережья днями не снимает перчаток? Что ж, да он и сам — довольно посредственный, нужно сказать, наездник, — бывало, спал в сапогах!
…Налетел злой ветер, и Гайс, который кутался в отцовскую волчью шубу с молевыми проединами на воротнике, зябко поежился — ему вдруг стало холодно за Нимарь. «Бедняжка», — подумал он.
Гайс поприветствовал молодую вдову и направился к бревенчатой скамье, кое-как расчищенной от снега.
Все полчаса, что длилась тренировка (Нимарь выпустила не менее двухсот стрел!), он не сводил взгляда с дивной лучницы, каждое движение которой, казалось, было отлито прямиком со своего небесного прототипа.
Вытягивая стрелу за стрелой из прибедренного колчана, госпожа Нимарь стреляла стоя, с колена, с корточек, раз от разу поражая деревянные мишени — развешенные, расставленные на разных высотах, — и, случалось, даже расщепляла предыдущую стрелу последующей.
Восторг, милостивые гиазиры!
Глаза Гайса горели.
Нарезая тонкими ломтями ледяной воздух, лучница Нимарь, казалось, пребывала в своем приватной волшебном пространстве, в этаком эластичном, подсвеченном размытым золотым сиянием коконе.
И в этом пространстве не существовало ничего, кроме ее пружинистого тела, ее тяжелого лука с гордо развернутыми плечами и ее стрел, которые ретивыми дюжинами рвались к цели. И каждая встреча ее стрелы с ее целью делала небо над оставленным богами лагерем Аз-Зум на одну единицу хрустальнее.
Вдова военачальника Кнугеллина не ответила на приветствие Гайса. Но Гайс легко нашел этой невежливости оправдание: «Она меня не видит.
Сконцентрировалась. Так нужно».
Когда же он бросился помочь Нимари со стрелами (голова центральной мишени превратилась в фантасмагорического ежа, ежа предстояло облысить), она остановила его коротким рубленым жестом — как будто был он не имперским офицером, но рабом или слугой, недостойным благородного слова.
Уходя, Нимарь также не подумала попрощаться со своим единственным зрителем. Гайс снова наплел себе нечто утешительное про концентрацию и медитацию.
Сюжет повторялся почти две недели — менялась разве что температура воздуха и прическа госпожи Нимари.
Гайс здоровался, Гайс прощался, Гайс улыбался, когда Нимарь делала особенно красивый выстрел или поражала трудную мишень (правда, извлекать из мишеней стрелы он больше не пытался, ему объяснили — это дурной тон). А Нимарь — ничего. Ни-че-го.
Даже не смотрела в его сторону.
Почти не смотрела.
В конце третьей недели Гайс почувствовал себя вконец униженным.
