"
"Тусклый утренний свет падал сквозь отверстие в крыше. Молодой керек, разрезав ремни на руках и ногах добровольного пленника, удалился. Чтобы размять затекшие ноги, Комой прошелся по яранге, прильнул к щелке между шкурами на стене — вдруг Пыльмау пройдет мимо? За его спиной раздался возмущенный возглас:
— Ты смотришь на других женщин?! — Орво подскочил к Комою и замахнулся на него единственной рукой. — Хочешь нам все испортить?! — Он чуть не плакал.
Комой пораженно смотрел в его расстроенное лицо.
— Я никого не видел, шаман…
— Обещай, что больше не станешь выглядывать! — угрюмо потребовал Орво и добавил вовсе уже непонятное: — Твоя страсть принадлежит племени.
Семя должно вызреть…
Весь долгий день Комой снова спал, будто его опоили. Сон был бесконечным и тягостным — он искал ее, а когда находил, она печально улыбалась и ускользала. Тяжелый был сон, из тех, что могут присниться только на рассвете, в начале густого тумана. Не помнишь, проснувшись, этих сновидений, не думаешь и не хочешь знать, но после них вдруг больно кольнет в сердце непонятная острая печаль — сожаление о когда-то желанном, но не сбывшемся, или уже ушедшем, невозможном… Скажи только айну: мне приснился сон в начале тумана — любой, вздохнув, поймет тебя.
Разбудили Комоя мужские голоса. В яранге собрались кереки — ели обжигающую вареную оленину, запивали крепким чаем.
— Дружная весна, теплая…
— Какая все-таки красивая эта Пыльмау. Вы ее видели?
— Конечно, видели, да.
— Оленят народилось целое стадо.
Всех до одного вчера перещупал — ни одного заморыша, все крепенькие, широколобые. Вот как.
— Глаза у этой Пыльмау — горячие угли от костра.
— Ягель оленям нынче легко добывать, не придется нам кочевать слишком далеко. Хорошо.
— У Ильмоча дочь родилась. Ха. Кто бы мог ожидать от старика таких подвигов?..
— А как она танцует, эта Мау!
— Это точно, плавно ходит красавица. Не идет, а плывет по воздуху.
Толкуют промеж собой кереки и исподтишка поглядывают на Комоя — не скрипит ли зубами от ревности молодой охотник? Нарочно распаляют они его и без того горячую кровь.
Из-за мехового полога снова появляется она. Темно в яранге ночью, мерцает единственный жирник, но Комой отчетливо различает каждый ее жест, и растет, поднимаясь со дна его души, незнакомая прежде нежность. Пыльмау встает на колени, убирает волосы с его лба, и у него прерывается дыхание от этих робких прикосновений. Сегодня она старается быть веселой, тихонько поет песню.
