На полу валялась смятая одежда, окно было настежь распахнуто, внизу смеялись и звенели железом воины, у них явно ничего не болело, и они собирались в Вешани. Сын Матяша сцепил зубы, поднялся на ноги и остался жив.
— Янчи, у тебя фляжка далеко?
— Смеешься?
— Почти. Дай хлебнуть и поехали!
Поехали. Сначала — в Вешани, затем — в Сакаци, иначе он сойдет с ума.
Глава 4
1Пала рядом не было, был страх — липкий, вязкий, отвратительный, но Барбола Карои заставила себя войти. Она бывала здесь и раньше, когда молоденькой пасечнице и во сне не могло привидеться, что быть ей сакацкой господаркой.
Тогда дом кузнеца казался большим и богатым, но главным было не это, а доброта и веселье хозяев, а теперь Милица и Иштван потеряли двоих дочек."
"Илька пропала ночью. Вечером легла, как положено, а утром — пусто. Как ушла, когда, куда, никто не слыхал — ни отец, ни мать, ни братишка с сестренкой. Все спали как убитые, а у соседей выли собаки и рвались с привязи кони.
— Гица, — хмурый Иштван, насилу согласившийся взять господарку с собой, покачал седой головой, — чего тут глядеть?
Чего глядеть? Много чего.
Пирошкины погремушки-тыковки, тряпичная кукла в синей юбчонке с красными ягодами, глиняная расписная кошка… Барболка зачем-то подняла с пола кожаный поясок, положила на смятую постель и вышла. У порога все еще валялся околевший кобелек, остренькая черная морда в кровавой пене, лапы свело судорогой. Отравили? Кто? Зачем?!
За воротами скулили и подвывали медвежьи гончаки, не желая заходить во двор.
Мици, молодой доезжачий, подбежал к Иштвану, губы парня дрожали.
— Не идут, — выдавил парень, — ну никак не идут, хоть волоком волоки.
— А что волочь? — огрызнулся Иштван и оглянулся на Барболку, — не пойдут они по следу, да и следа никакого нет, срамотища одна! Едем, гица, нечего тут ловить, а ты, Милица, собирайся и малых прихвати. У матери поживешь, через воду погани ходу нет.
Кузнечиха ничего не сказала, ровно не слышала.
Кузнец вынес из дома девочку, передал Мици, вернулся за мальчиком, укутал плечи жены красным платком, та не заметила. Предоставленные самим себе собаки путались в ногах псарей и жалобно скулили.
— У толстого Яна куры передохли, — зачем-то сказал Мици, — кроме рыжих. А петух онемел.
— Упаси охотнички, — пробормотал Иштван, — и гици, как назло, уехал.
— Бискупа[24] с долины позвать надо, — забормотал подоспевший староста.
